dc-summit.info

история - политика - экономика

Четверг, 19 Октября 2017

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Внешняя политика Отношение России к Сербии в конце XX века

Отношение России к Сербии в конце XX века

Константин Никифоров, д.и.н., директор Института славяноведения РАН

В связи с известными событиями в Югославии десятилетней давности, Вашему вниманию предлагается выступление директора Института славяноведения РАН Константина Никифорова на  Международной конференции «Европа на перепутье» (Белград, апрель 1999 г.). Публикуется с любезного согласия автора.

90-е годы XX века обещали для Европы большие надежды, но оканчиваются горьким разочарованием. И не будет преувеличением сказать, что две европейские страны особенно болезненно пережили это время. Россия, много сделавшая для того, чтобы Европа стала единой, оказалась отброшенной на самую ее обочину. И Югославия, для которой эти годы оказались просто трагически отчаянными. Развал государства сопровождался здесь межнациональными гражданскими войнами в Хорватии и Боснии и натовской агрессией против Сербии, огромными материальными и человеческими жертвами.

90-е годы 20-го столетия оказались также одними из самых драматичных и противоречивых в истории отношений этих государств между собой. Они начались с участия России в антисербских санкциях, а оканчиваются решениями парламентов двух стран о создании межгосударственного союза. И то, и другое вызывало и вызывает в России и Югославии неоднозначные, часто противоположные отклики.

***

Какая же тенденция больше отвечает российско-сербским отношениям? В чем объективные и субъективные причины такого шараханья России из стороны в сторону? Есть ли будущее у многовековых отношений необычной предрасположенности русского и сербского народов друг к другу или они уходят в историю, и наступает время холодного расчета?

Прежде всего необходимо подчеркнуть, что на введение Россией санкций против сербов повлияли идеологические мотивы (югославский режим рассматривался в Москве как посткоммунистический), а также чисто циничный расчет получить от Запада многомиллиардный кредит. Кредит так и не был получен, а санкции, введенные без всяких временных ограничений, только ужесточались. Тем не менее, идеологические мотивы были главными. Трудно не согласиться с известным российским дипломатом Ю. Квицинским, который писал, что в югославском конфликте „российская позиция поначалу отнюдь не была ни просербской, ни даже ей нейтральной... это был пример того, к чему ведет парад дилетантизма и идеологическая, на сей раз 'демократическая' зашоренность".

Собственно, руководитель российской внешней политики А. Козырев никогда и не скрывал своей „идеологической зашоренности". Он даже позволял себе легкую критику США за то, что они поздно признали независимость югославских республик. Вначале - писал он - еще до распада СФРЮ, США упорно не замечали требований суверенитета той же Боснии и других союзных республик, до последнего выступали за сохранение единства государства, несмотря на его коммунистическую природу... не потому ли и в Вашингтоне столь силен антиюгославский накал, что есть чувство первоначальной вины.

Определенная эволюция в российской позиции произошла на рубеже 1993 и 1994 годов. Внешне, на словах, МИД после безоговорочной поддержки западной линии в югославском кризисе стал постепенно дистанцироваться от однозначно антисербской позиции. И хотя в действительности мало что изменилось, на фоне информационной волны, поднятой на Западе, даже такая позиция выглядела чуть ли не как защита сербских интересов.

Этой „фразеологической" эволюции МИД-а способствовало то, что к 1994 г. против прежних методов югославского урегулирования все активнее стала выступать российская общественность и политическая элита. Прошедшие в конце 1993 года выборы в Государственную Думу со всей очевидностью показали, что прозападнический курс не пользуется в обществе популярностью. Это не могли не учитывать Кремль и вся исполнительная вертикаль власти. А главное - улетучились иллюзии не только в полномасштабной финансовой помощи, но и в том, что Запад не будет хотя бы использовать в своих целях временную слабость России. Расширение НАТО на Восток, препятствия любым формам реинтеграции на постсоветском пространстве, дискриминационные меры во внешней торговале и т.п. ярко показали, что это совсем не так. „Медовый месяц" между Россией и Западом заканчивался. Начал изменяться также общий тон российских средств массовой информации, которые стали все больше выступать против одностороннего давления на сербов.

О российской прессе надо сказать особо. С самого начала югославского конфликта появилась группа журналистов и аналитиков, которая заняла антисербскую позицию. Среди этих аналитиков образовалось даже два своеобразных крыла. Первое - представляло собой „донкихотствующих специалистов по балканской истории", которые, забыв про российские интересы, стали отождествлять себя со страной изучения (прежде всего Хорватией) и повели борьбу с явно вымышленными образами. Часто эти аналитики выступали апологетами Австро-Венгрии, а появление Югославии считали нелепой исторической случайностью. Отсюда следовал естественный вывод о том, что распад Югославии - благо для населявших ее народов и для всего мира. Другое крыло было представлено „национал-нигилистами", которые даже не пытались понять суть происходившего, а просто ретранслировали западные взгляды. Чаще всего они выступали как „лицо заинтересованное", поскольку, по мнению  Н. Айрапетовой, регулярно „подкармливались Западом". Эти „национал-нигилисты" в основном группировались в нескольких центральных газетах, находившихся на западнических, либеральных позициях.

Впрочем, обозначенное нами деление было весьма условным. Оба этих течения часто переплетались. Все эти аналитики усиленно, почти одними и теми же словами пропагандировали тезис о том, что особые, проверенные в веках отношения между русскими и сербами это - ни что иное, как миф или стереотип, что суть сербской политики - использование России для обслуживания своих интересов, что сербы повернутся на Запад, как только добьются своих целей. (Сразу вспоминаются К. Маркс и Ф. Энгельс. Будучи неисправимыми материалистами, они во время Крымской войны, не скрывая злорадства, тоже отмечали, что у российско-сербского союза нет перспектив - торговые потребности неизбежно будут побуждать Сербию расширять связи с Западной Европой, а не с Россией. - К. Н.). Муссировался также тезис о том, что сербы уже один раз вызвали мировую войну, от которой именно Россия больше всех пострадала. Хотя, понятно, что злополучный выстрел Г. Принципа был лишь поводом. Если бы его не было, нашли бы любой другой.

Даже стилистика у этих аналитиков была схожей - „о братьях-сербах" хорошим тоном считалось говорить исключительно иронически. И хотя они представляли малую толику настроений в обществе, их стараниями на Западе очень долго создавалась во многом обманчивая картина российского общественного мнения. А в России на таком фоне МИД-у было намного легче проводить свою политику. Хорошо понимавший это, министр иностранных дел А. Козырев одним из первых российских политиков стал очень активно сторудничать со СМИ. Но в целом, примерно с 1994 г., многое приходилось делать уже закулисно. Официальная политика России в югославском кризисе подвергалась сильной критике, причем как справедливой и конструктивной, так и в угоду сиюминутным интересам, становясь разменной монетой в борьбе оппозиции с властью.

В целом эволюция в деятельности российского МИД-а, о которой мы говорили, была весьма своеобразной. После изменения риторики, которая в известной мере стала не такой антисербской, российская дипломатия в определенной степени активизировала и свою практическую деятельность. Однако самостоятельности у нее не прибавилось. С подачи Запада позиция российского МИД-а стала все больше сводиться к усилению давлению на боснийских сербов. Если раньше все сербы для российского МИД-а были в общем-то националистами и агрессорами, то теперь их начали делить на „плохих" и „хороших". Первыми оказались сербы в Боснии, воторыми - в Югославии. Российская дипломатия решила, несмотря на идеологические разногласия, начать сближение с социалистом С. Милошевичем. Но свято место пусто не бывает. Одновременно главным „агрессором и националистом" для них стал другой серб - приверженец, как сказали бы ранее, „капиталистического пути развития" Р. Караджич. Оценивая российскую политику в бывшей Югославии после ее „активизации", П. Волобуев и Л. Тягуненко писали, что „итог дипломатических усилий А. Козырева таков: сербы оказались обманутыми, а Россия из посредника между ЕС и сербами превратилась в их заурядного притеснителя".

Такая политика оказалась глубоко ошибочной. Она привела к тому, что разрешение югославского кризиса полностью перешло в руки США и военнополитического блока НАТО. Западные страны перестали считаться не только с Россией, но и с Советом Безопасности ООН. Этому способствовали, конечно, объективные причины и прежде всего то, что российский экономический кризис пришелся как раз на годы югославского кризиса. Но были и субъективные причины - деятельность МИД-а, возглавляемого А. Козыревым. Наверное, ни одна дипломатия мира не совершала за столь короткий период столько грубых ошибок и при этом не высказывала столько безудержной похвальбы в свой собственный адрес. Впрочем, это не снимает вины и со всего российского руководства. И прежде всего в том, что МИД-у был предоставлен карт-бланш в действиях на югославском направлении. Монополия МИД-а сохранялась, несмотря ни на что. Хотя давно замечено, что любая монополия - губительна, и сфера внешней политики отнюдь не исключение. Тем более, что дипломаты в чем-то - сродни военнослужащим. Их дело не генерировать идеи, не вырабатывать стратегию, а четко выполнять указания руководства.

Как справедливо отмечал А. Гончаров, „одна из ошибок нынешнего президента состоит в том, что он не понимает разницы между профессиями дипломата и специалиста в области внешней политики. По-видимому, именно поэтому он и взвалил на МИД непосильную задачу выработки стратегических внешнеполитических решений. А ведь дипработа отчасти похожа на службу в силовых ведомствах: четко доложить наверх и четко выполнить спущенные сверху указания. С годами даже самые блестящие дипломаты отвыкают самостоятельно мыслить, инициировать радикальные предложения".

Насколько же руководство МИД-а хорошо разбиралось в югославских делах, каков был его уровень, дает, в частности, представление высказывание тогдашнего заместителя министра иностранных дел России, а ныне посла в Германии С. Крылова. Рассуждая в одном из интервью о том, что надо учитывать „исторический контекст", например в вопросах натурализации русскоязычного населения в странах СНГ, он вдруг заметил: „Исторические примеры создания моноэтнических государств есть: гитлеровская Германия, Великая Сербия. Неужели здесь надо повторять печальный опыт прошлого?" То, что именно гитлеровская Германия напала на Сербию (Югославию) и способствовало развязыванию геноцида сербского народа, Крылов не вспоминает. То, что „Великой Сербии" никогда в реальности не существовало, а это - лишь идея из XIX в. об объединении раздробленных сербских земель, Крылов, наверное, на знает. Он просто повторяет получивший хождение на Западе тезис о тождественности нацистов и сербов.

Назначенный в то время послом России в Ватикане В. Костиков был поражен невиданной информационной волной по нагнетанию страхов среди местного населения: „западная и американская печать, используя известные пропагандистские приемы, обращения к письмам „простых тружеников" и, в частности, жителей американской глубинки, все настойчивее проводят аналогии между сербами и нацистами. То, что сербы - это этническая категория, а нацизм - идеологическая, никого не волнует. ... главное подготовить общественное мнение к масштабному военному вмешательству на Балканах под предлогом спасения Европы от нацистской чумы".

Мы вспомнили об урегулировании в Боснии не случайно. Те события важны не только сами по себе. Они оказали огромное влияние на весь ход современной истории. Именно после них роль и значение Организации Объединенных Наций оказались ослаблены как никогда за всю ее 50-летнюю историю. Фактически вместо всеобъемлющей системы европейской безопасности сложилась новая - вокруг НАТО. И именно в Боснии США сделали первый заметный шаг к упрочению своего мирового лидерства. Лидерства -крайне опасного и в высшей степени идеологизированного, когда всех недовольных силой загоняют в „демократию по-американски", подгоняют под „новый мировой порядок". По словам, помощника американского президента по национальной безопасности С. Бергера, приоритетной задачей США остается укрепление „американских интересов и моральных ценностей, идет ли речь о Боснии и Герцеговине или Ближнем Востоке".

В целом в США, особенно при демократах, морализаторство было возведено в ранг государственной политики. С высоты своего временного военного, финансового, технологического, информационного и иного превосходства американцы стали утверждать, что их система ценностей не только единственно верная, но и обязательная для всех. К чему такое мессианство может привести хорошо знают народы, которых не так давно загоняли в „светлое коммунистическое будущее". Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад.

(Продолжение следует)