dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 01 Мая 2017

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Национальная идентичность Из жизни киевлян времен князя Владимира - "Ясна Солнышка"

Из жизни киевлян времен князя Владимира - "Ясна Солнышка"

Николай Иванович Костомаров

В 2010 году исполняется 125 лет со дня смерти Николая Ивановича Костомарова – политического деятеля, крупного российского и украинского ученого – историка, фольклориста и этнографа, писателя и публициста. Внебрачный сын российского дворянина (потомка козака-переселенца из Волыни) и украинской крепостной девушки, Николай Иванович, в первую очередь, известен как один из отцов-основателей Кирилло-Мефодиевского братства и автор его основного политического манифеста – "Закона Божьего (Книги бытия украинского народа)". Кроме того, он один из основателей харьковской школы романтиков.

Оригинальность мышления этой неординарной личности неоднократно отмечалась исследователями его научной деятельности. Но как-то не обращалось особого внимания на определенный нонконформизм его некоторых суждений, посвященных древнерусскому периоду истории восточных славян. А поэтому ниже приводим его взгляд на  "гривуазность" бытия жителей Киева – столицы Руси – во времена правления великого князя Владимира Святославича, получившего в былинах имя "Ясно Солнышко". Этот взгляд М. М. Костомаров изложил в своей  работе "Черты народной южнорусской истории":

"В характере киевлян было что-то мягкое, роскошное, сибаритское. Не далее как через двадцать лет после крещения Болеслав, пришедши на помощь Святополку, и сам потерял свою царственно-победи¬тельную крепость, и войско свое развратил и обессилил. Киевские женщины славились сладострастием. Богатство, роскошь и веселая жизнь приманивали всякого, кто только мог поселиться между киев¬лянами. Через полвека после приключения с Болеславом Храбрым точно то же сделалось с внуком его, Болеславом Смелым: тут поляки забыли и своих жен в Польше, и свои дворы, и хозяйства. Как изве¬стия наших летописцев о пирах Владимировых, так и песни старого времени, сохранившиеся у великоруссов, подтверждают репутацию сибаритства, которую приобрел себе Киев на Западе. Волокитство считалось удальством – волокиты хвастали своими подвигами и по¬ставляли в них достоинство, как в героических наездах. Вот, напри¬мер, на пиру Красного Солнышка Владимира один богатырь расхва¬стался и говорит, что гулял молодец из земли в землю, загулял к ко¬ролю:

Король меня любил-жаловал,

Да и королева вить молодца такоже,

А Настасья королевична у души держит!

Отцы берегли от них своих дочерей, по выражению песен, за три-девятые замками, за тридевятью ключами, чтоб и ветер не завеял, и солнце не запекло!

О кокетстве киевских женщин упоминает и Даниил Заточник, говоря: некогда же видех жену злообразну, приничющю зерцалу и мажущюся румянцем. Кажется, что влияние княжеского двора, гридницы, поддерживало это сибаритство и развращение женщин, – как говорится, например, в песне о Марине:

Водилася с дитятами княжескими.

На киевских женщин в преданиях, сохраненных в песнях, легла память легкомысленности, развращения и вместе с тем колдовства. Киевская кокетка привораживает к себе любовников и меняет их по произволу. Такова Марина Игнатьевна в песне о Добрыне Никитиче. Она собирает к себе и девиц, и жен, сводит их с молодцами и сама водится с детьми со княжескими и со змеем Горынчищем – олице¬творением силы, враждебной русскому элементу, чужеземной, указы¬вающей на пребывание в Киеве разнородных племен. Она приворажи¬вает богатырей к себе.

Разжигает дрова палещатым огнем;

И сама она дровам приговаривает:

"Сколь жарко дрова разгораются

Со теми следы молодецкими,

Разгоралось бы сердце молодецкое

Как у молодца, у Добрынюшки Никитича".

Вместе с тем она умеет перевертывать людей в зверей:

А я-де обернула девять молодцов,

Сильных, могучих богатырей гнедыми турами,

А и ныне-де отпустила десятого молодца

Добрыню Никитьевича: Он всем отаман – златы рога!

Другая такая же кокетка грозит оборотить ее в суку:

А и хошь, я и тебя сукой оберну.

И сама чародейка умеет принимать образы:

А и женское дело перелестное,

Перелестное, перенадчивое:

Обернулася Марина косаточкой.

Отсюда, конечно, укоренилось в народе прозвище: киевская ведьма. Кокетство соединилось с чародейством и волшебством, по¬тому что если женщины привлекали к себе мужчин, то это припи¬сывалось волшебству.

Типы добрых жен редки: в пример можно указать на Василису Микулишну Денисову, которая лучше решилась умертвить себя, чем изменить мужу; на жену Ставра-боярина, которая хитрым об¬разом изводит своего супруга из тюрьмы; но зато сама княгиня, же¬на князя Владимира, изображается совсем не нравственно; и о княжеских женах осталось в народе то же воззрение, как и вообще о женщинах. Жена Владимира Красна Солнышка любезничает со змеем Тугариным.

Мужской тип волокитства и вместе изнеженности является типически в Чуриле Пленковиче. Это щеголь, кружитель женских голов, старорусский Дон Жуан или Ловлас. Он так занимается собою, что когда едет по двору своему, то перед ним несут подсол¬нечник, чтоб не запекло солнце бела лица его. Владимир князь ни на что более не мог употребить его при своем дворе, как только на то, чтобы созывать гостей на пир. Пир длится во всю ночь, а когда богатыри разъезжаются по домам,

В тот день выпадало снегу белого,

И нашли они свежий след.

Сами они дивуются:

Либо зайка скакал, либо бел горностай.

А ины тут усмехаются, —

говорят:

Знать это не зайка скакал, не бел горностай,

Это шел Чурило Пленкович

К старому Берляте Васильевичу,

К его молодой жене, Катерине прекрасной!

Сладострастие Владимира-язычника, столько наложниц, жив¬ших в его загородном дворце, – все это гармонирует как нельзя более с распущенностью нравов в то время вообще. Пир был душою общественной жизни. Замечательно, что когда Владимир крестил¬ся и, естественно, поэтому получил наклонность к мягкости нрава, то, по неизменному народному понятию, показывал эту мягкость, эту кротость и любовь христианскую – в пирах, которые задавал народу. Пиры устраивались после всякого отрадного народного со¬бытия, особенно после побед, как и значится подобный пир после победы на день Преображения господня над печенегами, когда построена была церковь в Василеве. Освящение было ознаменовано праздником. На всякую неделю князь устраивал пир в гридницах на дворе. На пирах этих ели скотское мясо, дичь, рыбу и овощи, а пили вино, мед, который меряли проварами (варя 300 провар меду). Мед был национальным напитком. На пир созывались не только киевляне, но и из других городов. В гридницу допускались пировать бояре, гридни, сотские, десятские; народ – люди простые и убогие обедали на дворе; сверх того по городу возили пищу (хлеб, мясо, рыбу, овощи) и раздавали тем, которые не могли по нездоровью прийти на княжеский двор.

Эти пиры происходили в то же время не только в Киеве, но и в других городах; поэтому в пригородах киевских князь держал за¬пасы напитков, так называемые медуши.

Как такие пиры были привлекательны, видно из того, что память о них прошла в далекие века, пирующий князь сделался идолом русского довольства жизни, и Владимир Красно Солнышко стал синонимом доброго и веселого князя вообще. В песнях он показы¬вается  не  просветителем  Русской земли,  а  идеалом  роскошного господина; поэтому он остается столько же языческим, как и хри¬стианским  князем:одно,  что  даетемунесколько  христианский колорит, это то, что он угощает и нищих, и калек. По старому рус¬скому понятию пир не должен был обходиться без угощения нищих и калек. Вообще в русских сказках добрый князь, царь или король, когда учреждает пир, то непременно приглашает их. Даже если князьчем-нибудьзатрудняется,что-нибудьхочетполучитьот судьбы, то пир на весь мир и угощение бедняков есть средство к приобретению удачи. Памятью древнего сознания богатства и до¬вольства Киева и его земли остается в летописи рассказ о том мо¬лодце белогородце, который обманул печенега (а печенег так же был глуповат, как и древлянин, в глазах руссов киевских). Подводя его к колодцу, где была поставлена кадь с киселем, русский уверил печенега, что сама земля производит кисель. Здесь невольно вспо¬минаются кисельные берега, медовые и молочные реки. Такой же смысл роскоши и богатства страны представляет рассказ летописца о том, как дружина сказала Владимиру: зло нашим головам, да нам есть деревянными ложицами, а не серебряными. Киевский князь приказал исковать серебряные ложки для дружины, и говорил: "я серебром и золотом не найду дружины, а дружиною найду серебро и золото, как отец мой и дед доискался дружиною золота и се¬ребра!"

Это довольство привлекало в Киев и в Русскую землю с разных сторон жителей. Население Киева и Русской земли не было одно¬родное: тут были и греки, и варяги, шведы и датчане, и поляки, и печенеги, и немцы, и жиды, и болгаре. Эта пестрота народонаселе¬ния объясняет и предания о предложениях Владимиру принять ту или иную веру; если здесь можно искать исторической истины, то предлагавшие Владимиру веру были скорее жители Киева, чем иноземные апостолы. При Владимире, после его крещения, при Святополке и при Ярославе Киев быстро развивался и процветал. При веселой жизни и распущенности нравов киевляне не имели ничего строгого, подавляющего; оттого в Киев и Русскую землю сбегались – по известиям Дитмара – разного рода беглые рабы, тут они находили себе приют и пропитание. Вероятно, тут же себе находили люди рабочие хорошие заработки; охота строить здания, украшать дома призывала туда рабочих. В Киевской земле, менее чем где-нибудь, мог сохраниться чистый тип одной народности, когда люди всякого звания и ремесла скоплялись там отовсюду. Даже те, которые составляли княжескую дружину, – класс возвы-шавшийся над массою по значению и силе, – были не киевляне по происхождению, а пришельцы. Это показывается в былинах ста¬рого времени Владимирова цикла. Богатыри приезжают служить Владимиру – кто из Мурома, кто из Ростова, кто из Царегорода, или с берегов Дуная, из чуждых далеких стран. Все это дает повод воображать себе старый Киев в роде тех городов, где наплыв разнородных типов дает жителям вообще физиономию смеси. Даже и Киевская земля была населена такою же смесью. При Владимире на левой стороне Днепра население увеличилось не посредством природного размножения народа и не подвижением его с правой стороны Днепра, а переселением из разных, более или менее отда¬ленных, стран русской системы. И нача – говорит наш летописец (под 988 г.) – ставити городы по Десне, и по Востри, и по Трубежеви, и по Суле, и по Стугне, и нача нарубати мужи лучшие от Словен, и от Кривичь, и от Чюди, и от Вятичь, и от сих насе¬ли грады. В 990 г. он населил Белгород так же точно: "наруби в не от инех городов и много людий сведе в онь". И здесь заселился город таким же сводным народонаселением из разных стран и го¬родов. (Что значит наруби? Вероятно, при своде народа для насе¬ления новых мест употреблялся какой-нибудь обычай делать за¬рубки, или заметки по жеребью). Таким образом, переселение в Русскую землю совершилось из Белоруссии, из Средней России, из Новгородской земли и, наконец, из Чуди. Нельзя думать, чтобы это было первое заселение левой стороны, ибо мы знаем, что там жили уже народы, и притом летописец влагает в уста Владимиру слова: "се мал город около Киева", т. е. мало городов, и поэтому он при¬звал и переселил лучших людей из чужих народов – не земледель¬цев, не смердов, но способных к оружию. Это должно было способ¬ствовать образованию в некотором смысле высшего сословия, потому что в тот век люди, посвященные военным занятиям и обороне края, должны были пользоваться уважением и преимуществами пред простым народом; а военные – мужи города – были люди разного происхождения и, следовательно, составляли сами по себе общество отдельное от массы народа и не связанное с ним этногра¬фическим единством и местными преданиями".

Не правда ли, характеристика, данная Н.И.Костомаровым киевским реалиям десятого-одиннадцатого веков, до чрезвычайности подходит и для описания ситуации в наших столицах в веке двадцать первом: никуда не делись "сибаритские наклонности" народонаселения, "волокитство" мужчин и "легкомыслие" женщин, постоянный приток пришельцев из разных краев, во многих отраслях производства или общественной жизни составляющих подавляющее большинство и т.д. Плохо ли это или хорошо - на сей счет существует множество точек зрения, однако необходимо согласиться, что статус центрального города страны, средоточения экономических. политических, гражданских "узлов" обязывает считаться с подобными тенденциями и принимать их как факт исторической динамики развития нашего общества. В этом отношении наблюдения Н.Костомарова лишний раз подтверждают тезис о "цикличности" истории, повторяемости ее основных линий развития, и утверждать, что только наше время принесло некое особое нигилистическое, отрицающее "общекультурные" ценности поведение, о чем частенько говорят некоторые общественные деятели, нам кажется несколько надуманным.