dc-summit.info

история - политика - экономика

Вторник, 16 Октября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Национальная идентичность Михаил Булгаков: пророк в чужих отечествах

Михаил Булгаков: пророк в чужих отечествах

Михаил Булгаков: пророк в чужих отечествах

Почему я не родился сто лет тому назад? Или еще лучше: через сто лет. А еще лучше, если б я совсем не родился.

(М.А. Булгаков. Необыкновенные приключения доктора.)

Строго говоря, слова эти принадлежат не самому писателю, а персонажу рассказа, некоему доктору N., в котором, однако, довольно легко угадать с некоторой иронией препарированного (с учетом первой профессии Булгакова это слово здесь вполне уместно) лирического героя автора. Но автор родился – по новому стилю 15 мая 1891 года в полупровинциальном и малоукраинском тогда городе Киеве, и родился по той же причине, по которой, согласно его пророческому утверждению, рукописи не горят – потому что такие таланты не имеют права не рождаться, даже если им уготована судьбой весьма непростая, недолгая и нередко мучительная жизнь.

Редкий из нынешних граждан Украины, в Украине же притом до сих «всем смертям назло» проживающих, не подписался бы под этим словами молодого врача и молодого писателя. Но от этого никто из этих нередких подписавшихся не смог бы вложить в них того содержания, которое без труда читается у Булгакова: в одной этой короткой иронической тираде мы видим и Гоголя с его фантасмагорическими «Записками сумасшедшего» (а в рассказе речь идет о совершенно «реальном сюрреализме» – и оттого едва ли не более фантасмагоричном – эпохи революции и гражданской войны), и молодого же врача, а по совместительству молодого же писателя Антошу Чехонте с его бурлескным юмором и маленькими, как алтын, но ценой в золотой червонец рублеными фразами.

В литературном плане Булгакову чрезвычайно много удалось соединить в своем творчестве от двух своих гениальных предшественников, да еще время от времени сдабривать его эдакой прыгающей поспешностью «фельетонной достоевщины» (конечно же, речь не о «Мастере и Маргарите», а более «быстрых» текстах), а еще продолжить «линию Чехова» по «медицинской части» и своим увлечением энтомологией предвосхитить «линию Набокова», а также «запараллелить» себя с сатирическим пылом своих сотрудников по славной газете прогрессивных железнодорожников «Гудок» Ильфом и Петровым, но главное при этом – остаться в истории мировой литературы самим собой, совершенно уникальным и неповторимым явлением, эдакой эпифанией – не то божественной искры, не то дьявольского «красного глаза».

Со времен Гомера повелось обыкновение разным странам, городам и весям сражаться за честь быть родиной великих талантов. О Булгакове тоже спорят: кто он – русский, советский, русскоязычный украинский писатель? Причем далеко не всегда – и тут чертовщина, хотя и не благородно воландовская! – споры эти в пользу самого Булгакова, ибо немало кто почитает его белогвардейским империалистом и украинофобом, на основании чего и отказывает в украинской прописке. Тут опять вспомнить бы доктора N.: «Быть интеллигентом вовсе не значит обязательно быть идиотом...», а заодно и Высоцкого с его «Так оставьте ненужные споры! Я себе уже все доказал». Оставьте Мастера в покое, о котором так мечтали он и его Маргарита (уход в «страну покоя» в финале романа по песчаной дорожке в «мелкий загробный мещанский рай», а не по лунной дорожке Понтия Пилата, кажется, прямо иллюстрирует воплощение мечты когда-то юного врача, а теперь измученного жизнью и безнадежно больного писателя о том, чтобы никогда не родиться).

Однако логика приватизации (а точнее – банальная логистика) нынешнего взращенного на дрожжах чернушной совковости поколения «героев нашего времени» с его бредово-брендовым мышлением диктует необходимость и Булгакова вместе с остальными выдающимися людьми запихнуть в таблично-клеточную структуру колумбария новой действительности, зафиксировать в летописи собственных «деяний оболтусов» вместо когдатошних «Деяний апостолов» и лишний раз продемонстрировать административную мощь своей державной длани, так и норовящей отобрать у самого времени прерогативу исторической памяти. Или хотя бы примазаться к великим, да так, чтобы заслонить их собственной фигурой, годящейся в лучшем случае в музей восковых фигур мадам Тюссо (это почти как на афише спектакля «Женитьба» в «Двенадцати стульях», помните: текст – Н.В. Гоголя, стихи – М. Шершеляфамова, литмонтаж – И. Антиохийского, музыкальное сопровождение – Х. Иванова, Автор спектакля – Ник. Сестрин, звуковое оформление – Галкина, Палкина, Малкина, Чалкина и Залкинда, а главное – гидравлический пресс под управлением монтера Мечникова?). И невдомек всем этим галкиным, палкиным, малкиным, чалкиным и залкиндам современности, что не только Н.В. Гоголю, но и М.А. Булгакову до них ровным счетом никакого дела нет. Потому что он им – ЧУЖОЙ.

Он чужой – но не в духе блокбастерного «Чужого» один, два, три, четыре, врывающегося из космической потусторонности в благоупорядоченный земной мир; напротив, он едва ли не всю жизнь стремился хотя бы духом, если уж не удавалось телом, уйти из претившего ему мира в подлинный космос, как его видели древние греки, т.е. в царство красоты, порядка и гармонии. Он не от мира сего – но не в смысле «блаженственности» (о блаженстве духа или блаженстве состояния духа ему приходилось только лишь мечтать), а в смысле физиологической несовместимости с окружавшей его социальной паранойей. Будучи «из поповских» по рождению своему, Булгаков выглядит истинным аристократом духа, когда на самой известной своей фотографии отгораживается от мира своим пристально-злым орлиным взглядом сквозь свой условно-сословно-аристократический атрибут – монокль.

Парадоксальным образом он не нашел себя в здешней жизни именно потому, что слишком много себя искал. По одной линии судьбы ему предначертано было бы остаться практически безвестным «божьим человеком», ведь отец его, Афанасий Иванович, был почтенным доцентом, а затем и профессором Киевской духовной академии, а дядя, Иванович Петр, нес православно-христианскую миссию аж в Токио, так что ни интерес самого Булгакова к христианской теме, ни его весьма приличные знания, что бы там ни говорили об исторических несоответствиях в его «внутреннем романе» о Понтии Пилате, далеко не случайны. Вместо этого он, вдохновляясь образом собственного отца, упрямо чуть ли не полжизни пишет и шлифует до последнего дня альтернативное евангелие, и не от какого-нибудь Иуды, как во времена первобытной церкви, а от самого диавола, пусть и интерпретированного в гётевско-фаустовском ключе. Богохульник, однако, вместе с еретиком. Да и церковнослужителей любил ненамного больше, чем дедушка Ленин и матерый человечище Толстой. Вот хотя бы навскидку цитата из его очерка «Киев-город» (приношу извинения за уплотненную по формату и слишком пространную цитату, но уж очень актуально она звучит и сейчас, а если «попов» заменить на «политиков», будет вдвойне актуально:

«Три церкви это слишком много для Киева. Старая, живая и автокефальная, или украинская. Представители второй из них получили от остроумных киевлян кличку: – Живые попы. Более меткого прозвища я не слыхал во всю свою жизнь. Оно определяет означенных представителей полностью – не только со стороны их принадлежности, но и со стороны свойств их характера. В живости они уступают только одной организации – попам украинским. И представляют полную противоположность представителям старой церкви, которые не только не обнаруживают никакой живости, но медлительны, растерянны и крайне мрачны. Положение таково: старая ненавидит живую и автокефальную, живая – старую и автокефальную, автокефальная – старую и живую. Чем кончится полезная деятельность всех трех церквей, сердца служителей которых питаются злобой, могу сказать с полнейшей уверенностью: массовым отпадением верующих от всех трех церквей и ввержением их в пучину самого голого атеизма. И повинны будут в этом не кто иные, как сами попы, дискредитировавшие в лоск не только самих себя, но самую идею веры».

И куда смотрит какая-нибудь комиссия по вопросам православной морали? Слава творцу, куда-нибудь не туда…

По второму призванию Булгакову надлежало бы навсегда оставаться врачом, даже ставши писателем, драматургом, режиссером и т.д. Ведь у него трое дядьев по линии матери были врачами, один родственник по линии отца, да и среди друзей семьи врачи бывали, один даже отчимом стал после смерти отца, так что деваться некуда. И Булгаков никуда не делся: в 1916 году закончил медицинский факультет Киевского университета и получил диплом врача с отличием, использовав свой первый профессиональный опыт для работы над первыми литературными опытами. Однако же в конце концов «изменил» профессии, не удержался в корпорации медиков, не практиковал, как Чехов, чуть ли не до конца жизни (врачебное прошлое пригодилось ему впоследствии только для того, чтобы самому поставить себе смертельный диагноз и осознать неизбежный трагизм своей перспективы).

Очень трудно подобрать аргументы, чтобы признать Булгакова «украинским писателем» (хотя вот Чехов-то у нас с легкой руки президента стал «великим украинским поэтом»). И дело не только в вышеупомянутых «украинских попáх», которые похлеще живых будут. Белая гвардия как исторический феномен и «Белая гвардия» как роман Михаила Афанасьевича Булгакова отнюдь не наполнены любовью к украинцам и украинскому. И тут, с одной стороны, бессмысленно «защищать» Булгакова, говоря, что это персонажи у него украинофобы, потому как патриоты империи, а не сам писатель, а с персонажей что возьмешь: что было, то было, и автор, как честный человек, не мог отступить от «исторической и художественной правды». Но выбрал-то автор общину киевских белогвардейцев, а не революционных рабочих завода «Арсенал», и семья в романе и пьесе носит фамилию «Турбины», а Турбиным был прадед Булгакова по материнской линии, а сам Булгаков писал, что именно образ матери подвигáл его на создание «Белой гвардии», так что нечего кривлять и кривляться: Булгаков был родом из прошлого, и так уж исторически сложилось, что российско-имперского прошлого, крайне опоэтизированного в ситуации экзистенциального выбора времен гражданской войны, так что не мог он любить украинцев, вольно или невольно способствовавших окончательному крушению этой империи.

По иронии неумолимой судьбы Булгакова формально сделали советским писателем – не отпустили в эмиграцию к братьям (в этом было особо тонкое иезуитство режима: признать Зощенко, Ахматову, Пастернака советскими писателями, чтобы потом обзывать прихвостнями международного империализма и клеймить за отклонения от принципов социалистического реализма). Как он «любил» все советское, все эти Драмлиты, МАССОЛИТЫ с критиками Латунскими и Ариманами да литераторами Лавровичами, хорошо известно по «светской части» «Мастера и Маргариты» или «Собачьему сердцу», не говоря уж о менее громких, но не менее едких частях «советской трилогии» – «Дьяволиаде» и «Роковым яйцам», а также по дневниковым записям, носившим характерное название «Под пятой». Не меньше ненавидел Булгаков режим и за то, что сам вынужден был «вписываться в систему», сочинять верноподданническую по сути пьесу «Батум», встречаться по профессиональной необходимости с прототипами персонажей «Театрального романа», как правило, намного лучше него приспособившиеся к обстоятельствам.

Одним словом, чужой он, ничейный. Да и как ему было определить родину, если бóльшую часть жизни родина или родины сами уходили у него из-под ног? Потому не удивляет его ранний уход, столь типичный для многих таких же нездешних людей. Впрочем, он не ушел. С ним, похоже, поступили так же, как с Мастером в его романе: «Кто-то отпускал на свободу мастера». И, может быть, и в его случае «память мастера, беспокойная, исколотая иглами память стала потухать», а его герои ушли для него в бездну, ушли безвозвратно, как «сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат». Зато для нас они остались навсегда незабываемыми.

А родина? А родина была. Вот как писал Булгаков брату в недоступный для него Париж: «Мы в зелени. Это зелень моей родины. Это мы в Киеве, на Владимирской горке…». Так что Киев-город имеет полные основания гордиться не только тем, что он «мать городов русских» и дважды избирал мэром Леонида Черновецкого, но и тем, что является отцом родным для гениев масштаба Михаила Булгакова. Только вот жаль, что этот гений нам всё больше шариковых напророчил, а все приличное ушло то ль по лунной, то ль по песчаной дорожке… Да и дьявол Воланд куда-то пропал, чёрт бы его побрал! Тут еще очень много для него работы, пора бы и в Киев с гастролями заявиться.

А то, может, дьявола-то и не было? Очень не хотелось бы в это верить…