dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 20 Ноября 2017

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Национальная идентичность Мировые цивилизации: проблемы и перспективы

Мировые цивилизации: проблемы и перспективы

Академик НАН Украины, Пахомов Ю. Н.

Важнейшая черта XX — XXI столетия — цивилизационный ренессанс. Причем феномен этот вначале казался неожиданным. Еще в первой трети XX в. крупнейший исследователь цивилизаций Арнольд Тойнби писал, что из семи сохранившихся цивилизаций шесть сходят с арены; «живой» и восходящей, являлась, согласно мнению ученого, лишь западная, т.е. евроатлантическая цивилизация.

Действительно, ценности Запада, а также освоение его достижений выглядели не только победоносными, но и безальтернативными. Технологическая динамика, высокоэффективная экономика, социальная защита человека, благополучие, свобода и бытовой комфорт, — все это, казалось бы, должно восприниматься «на ура». И поэтому воцарение западного образа жизни на всей планете считалось лишь делом времени.

Уверенность в универсальности всего, идущего от мирового западного авангарда, внушало и мессианство Запада, а также и его роль как локомотива прогресса на всей планете. Ведь где-то до 70-х годов происходило реальное подтягивание стран третьего (развивающегося) мира к высокоразвитому миру Запада. Причем эффект догоняющего развития проявлялся не только в экономике, но и в ценностной ориентации, в стиле жизни многих незападных стран.

Однако постепенно западные ценности стали все больше отторгаться не только в архаичных странах, к примеру, — в арабских странах Ближнего Востока, но и в тех государствах (Иран, и даже Турция), которые, казалось бы, прошли большой путь успешного освоения западной модели экономики, и западных ценностей.

Конечно, определенную роль в отторжении западных ценностей сыграло осознание самим Западом невозможности (и опасности для экологии, и ресурсной базы Планеты) всеобщего распространения высоких стандартов жизни (так называемый синдром «Золотого миллиарда»). Нет сомнений, что конкурентное поражение незападных стран (исключение, — страны конфуцианства) вносило свою лепту в процессы отторжения западных ценностей, а также содействовало столкновениям цивилизаций. И все же не эти, а совсем другие обстоятельства вызвали к жизни цивилизационный ренессанс. Главным было то, что, во-первых, постколониальное оживление всех сторон жизнедеятельности ранее порабощенных народов дало импульс ощущению достоинства и гордости за свой народ, побудило ценить «все свое», в том числе историю; и, главное, — дало простор никогда не отмиравшему (ранее лишь угнетенному) общему мировосприятию, существенно отличному от западного.

Оказалось, что крылатая фраза Редьярда Киплинга «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись» — не просто оригинальный афоризм. В этом выражении отражена не просто специфика уходящей в глубину веков культуры, но и нечто более прочное — различия этнопсихологические, которые в чем-то неустранимы.

Кстати вывод о наличии неустранимых различий между представителями разных цивилизаций сделан был и великими психологами XX века, особенно, Карлом Юнгом. Наличие таких различий должно служить для западного человека предостережением против попыток искусственного (как ранее со стороны СССР) навязывания своих ценностей. Недопустимо, например, подталкивать отсталые народы к ускоренному «внедрению демократии», поскольку это оборачивается межэтнической резней, деградацией и тотальной криминогенностью.

В то же время многие из наиболее благополучных и социально-продвинутых стран незападных цивилизаций демонстрируют лояльность к Западу и его ценностям. Поэтому вполне можно допустить, что будущее мировых цивилизаций — это не столько противостояние, сколько взаимное обогащение и межцивилизационный синтез. Однако эта тенденция отчетливо выявится лишь при успешном преодолении катастрофического разрыва в уровнях развития слаборазвитых и высокоразвитых стран.

Вместе с тем само возрождение в большинстве незападных цивилизаций весьма иррациональных (с позиций Запада) обычаев и традиций вовсе не какая-то зряшная самоидентификация. Ведь даже в возрождении некоей архаики (как, например, японского патриархального патернализма) имеется (причем именно на начальном этапе развития) рациональное зерно. В условиях затяжной бедности и деградации (на которую пока обречены многие десятки незападных стран, особенно Азии и Африки), рассчитывать на приверженность демократии и правам человека не приходится. Конечно, можно презрительно фыркать на то обстоятельство, что, к примеру, ряд постсоветских среднеазиатских республик (как и большинство стран Ислама) после распада СССР возродили диктаторские режимы. Но не исключено, что выбор этих стран в пользу демократии вызвал бы кровавый хаос, а также криминально-олигархическое и нравственное перерождение почище нашего. Так что американцам, которые фанатично меняют «плохие» режимы на «хорошие», надо опасаться, что многие из них станут после этого очень плохими. Из сказанного вовсе не следует, что в основе успеха на старте перемен лежит лишь жизненный уровень и развитие производства. Россия и Украина имели в этом отношении куда лучшие стартовые предпосылки, чем Тайвань или Южная Корея, но успешнее, причем уже на старте рыночных реформ, оказались не мы, а они.

Наличие правил и традиций, сдерживающих нравственно-духовное разложение, укрепляет позиции Запада (сравнительно с другими цивилизациями) на поприще конкуренции по критериям силы мотиваций рыночно-коммерческого обогащения. В условиях решающего мотивационного превосходства Запада успех, или неудачи других цивилизационных миров зависят не только от их рыночных сил. Многое определяется характером отношений с Западом (одно дело «своя» Польша, другое дело «не своя» Украина), а также той реформаторской моделью, которая, будучи обычно связанной с цивилизационной спецификой, может то ли компенсировать «недобор» мотивации сравнительно с западными странами, то ли, наоборот, отбросить страну по критериям конкурентоспособности назад.

Конечно, даже в рамках одной цивилизации страны в этом отношении ведут себя по-разному, но преобладает все же нечто общее. Отметим, что для одних (наиболее успешных) незападных стран (соответственно — цивилизаций) характерно стремление «переиграть» Запад. Оно (это стремление) реализуется обычно с помощью опоры на государственные механизмы, сочетаемые с рыночными силами, а также за счет использования нетрадиционных реформаторских приемов, сочетающих комбинирование рецептов «чужих» моделей с собственными находками, производными обычно именно от цивилизационной специфики. Для других цивилизаций, — рыночно отсталых, но победоносных духом, характерно противостояние Западу, нарастающее в меру оттеснения на обочину. Третий, тоже неудачный вариант рыночно-цивилизационного порыва, характеризуется (как в Украине) позицией «не изобретать свой велосипед», а слепо следовать малопригодным, часто именно «на экспорт» предназначенным реформаторским советам Запада. Или же стремлением перенимать у высокоразвитых стран негодные для стартовых условий приемы, что ведет к отставанию от стран мирового авангарда из-за попадания в ловушку «чужой идентичности».

Несомненный интерес вызывает опыт реагирования на глобальные вызовы стран Ислама. Мир Ислама — это мир древних рыночных традиций. Поэтому, казалось бы, на вызовы Запада, в том числе и западного глобализма, эти страны должны бы дать достойный отклик. Однако, как известно, целые многострановые массивы, приверженные ценностям Ислама, потерпели при соприкосновении или же столкновении с Западом на поприще экономическом всемирно-историческое поражение.

Истоки этого, казалось бы, парадокса, заключены в специфике Ислама как религиозного учения, — а именно в том, что религия для мусульман, — это не только верование, но и образ жизни; и не только своеволие, но и дисциплина. Этот образ жизни, а также поведенческий стереотип, опирающийся на духовно-нравственные Ценности Ислама, — как раз и накладывает на процесс рыночной экспансии довольно жесткие ограничения. Получается, что именно в мире Ислама сполна реализуется позиция Дж. Сороса, согласно которой рыночной должна быть экономика, но не общество. И дело даже не в запретах, накладываемых, к примеру, на ростовщичество, и не в традициях помощи со стороны богатых бедным, а в духовных (а не коммерческих) смыслах жизни, а также в критериях оценки личности, согласно которым духовно-религиозная сторона жизни важнее коммерческого успеха. Особенность стран Ислама состоит и в том, что в случаях плотного соприкосновения с вестернизацией и глобальной экспансией происходит ускоренная эрозия мусульманских ценностей, что вызывает ответную реакцию в виде собственной изоляции, и отторжения всего прозападного. Способность, — как в Китае, — избирательно адаптировать и поглощать все ценное, идущее от Запада, здесь крайне ослаблена; а недоверие к чужому, — гипертрофировано. Мы знаем, что крайней формой протеста против западной (и всякой иной) экспансии в странах ислама является терроризм, который напрасно изображается сторонниками Запада только лишь как преступление, идущие от отщепенцев. Это движение находит отклик и получает массовую поддержку в странах Ислама в народной гуще.

Западу важно осознать, что мусульманскому Востоку нельзя, не нарываясь на катастрофические последствия, навязывать те формы жизни, которые основаны на западных ценностях.

Конечно, приверженность мусульман к весьма строгому порядку и жестким правилам жизни довольно часто служит питательной средой для диктаторства. Но оно, как и терроризм, существенно связаны с заведомо непосильной для мусульманских стран глобальной мирохозяйственной конкуренцией. Ведь именно эта ситуация, превращающая многие мусульманские страны в изгоев, рождает жажду реванша, что и содействует приходу к власти диктаторов. Реальность убеждает в том, что не сама по себе борьба с терроризмом (хотя от этого некуда деться), а лишь меры, упорядочивающие мирохозяйство и преодолевающие глобальный экспансионизм, а с ним катастрофическое отставание слаборазвитых стран от стран мирового авангарда, могут ослабить, а затем свести на нет ударную волну, идущую от обездоленного, но победоносного Ислама.

Существенно уступает Западу в возможностях успешного развития по рыночным критериям и наша славянская цивилизация. Здесь так же, как и в других незападных цивилизациях, погоня за богатством не является смыслом жизни. А если на нынешнем этапе это выглядит иначе, то это — явление болезненное, и психологически ущербное, а значит, — исключение, а не правило. Один из источников рыночно-реформаторских неудач (за более, чем 10 лет трансформаций мы не достигли даже стартового уровня) — это неспособность вести себя расчетливо и рационально.

О том, что восточные славяне иррациональны, известно давно. Имелись на сей счет не только историко-социологические, но даже и психолого-физиологические обоснования. Так, великий физиолог И. Павлов в одной из своих публичных лекций, раскрывая значимость баланса свободы и механизмов торможения, говорил о том, что славяне, в отличие, к примеру, от англосаксов, обделены способностью торможения, — а значит осмотрительности, взвешенности, расчетливости при принятии решений. При этом сам факт свершившейся революции (напомню — это был 1918 год) он относил к безудержному буйству, — следствию ослабленности психофизиологических механизмов торможения. «Вы видели, господа, — напутствовал слушателей И. Павлов, — что самые передовые нации — англичане и германцы, — в принципе придают такое же значение торможению, узде, как и проявлению лояльности, свободы ...» И далее: «русский человек (сюда он относил и украинца, — Ю.П.) еще не дожил до той истины, что жизнь состоит из двух половин, из свободы и дисциплины, раздражения и торможения. А отказываться от одной половины (имеется в виду торможения — Ю.П.), — значит обрекать себя на жизненный позор».

Говоря об иррациональности восточных славян, я вовсе не имею в виду лишь плохое. В сугубо человеческих отношениях холодный и расчетливый западный рационализм отталкивает. Иррациональное, — в отличие от этого, обычно ближе к доброте, эмоциям, а это — источник счастья. Но в деле государственного устройства, особенно в выборе пути радикальных реформ это вредит.

Весьма показательной иллюстрацией к сказанному является опыт начальных лет нашего рыночного реформирования. Известно, что для нас, т.е. Украины и России, предложенная рыночно-реформаторская модель т.н. Вашингтонского консенсуса была заведомой ловушкой. Об этом тогда уже свидетельствовал латиноамериканский опыт; о том же предупреждали не только российские и украинские ученые, но и западные корифеи, в т.ч. нобелевские лауреаты. Но мы, несмотря на факты и предупреждения, в ловушку эту бросились ажиотажно, и стали жертвой своей неспособности осуществить рациональный выбор.

Возникает естественный вопрос, — уж если мы, восточные славяне, ведем себя столь нерасчетливо и иррационально, то откуда периодически столь поражающие мир успехи?!

Основа этого — природа русского характера (т.е. русского человека) способного в отдельные периоды, как правило, после очередной катастрофы, мощнейшим образом распрямиться и взять исторический реванш. Великий историк В.Ключевский писал, что ни один народ мира не способен, в такой мере, как русский человек, развить в короткие периоды величайшую энергию. И случается это именно в те исторические времена, когда над страной надругались. Типичными в таких случаях являются готовность русского народа на подвиг и жертвы, а также поддержка сильного авторитарного лидера, способного обуздать взрывную энергию масс, в том числе ценой трагедий, и внести в нее начала рационализма, подчас эффективного, хотя и верхушечного.

Периоды взлета, осуществленные на такой основе, не были и не могли быть продолжительными, причем во многом потому, что не было опоры на самонастраивающиеся рыночно-институциональные механизмы, ведущие в перспективе к демократии, которые могли бы «перехватить» инициативу после исчерпания экстенсивного и властного потенциала.

Несколько иначе обстоит дело в Украине. Украина, имея много общего с Россией (особенно в части иррационального поведения), является вместе с тем более демократической. Казалось бы, подобная продвинутость, а равно и генетическая склонность к частнособственническим устремлениям; как раз и позволяют (аналогично Венгрии и Польше) одновременно развивать и рынок, и демократию.

Однако такая возможность оказалась иллюзорной, и притом, — не случайно. И не только потому, что, — в отличие от Венгрии и Польши, Украина, — страна все же посттоталитарная, что в ней не было рыночных сегментов, а демократические традиции были лишь зачаточными.

Известно, что эффективное регулирование экономики бывает двух видов: либо тоталитарное, или жестко авторитарное (как ныне Китай), либо жестко либеральное, т.е. опирающееся на диктатуру права (например, США). Украина же, успешно отойдя от одного (авторитаризма), — что ей делает честь, — не сумела даже близко подойти к другому, — к доминированию права. В итоге ее экономика оказалась, — в отличие и от Китая, а также от Венгрии и Польши, в регулятивном вакууме. Конечно, выход в такой ситуации мог иметь место, — обрети страна высокочтимого и сильного лидера, чей авторитет заведомо компенсирует регулятивный вакуум. Однако этого не случилось, и во многом потому, что не было (в отличие от Чехии и Польши) той эффективной и очищающей селекции, которая предполагает многолетнее бурление народных сил в борьбе за лучшее будущее.

Но вернемся к поведенческой специфике восточных славян, оцениваемой по критериям успешности. Нет сомнения, что применительно к судьбам Украины и России успех может быть достигнут (что в большей мере в интересах Украины) лишь на основе их взаимодействия. И для этого взаимодействия, если исключить менталитет жителей Западных областей Украины, имеется благодатная основа.

Н.В.Гоголь о русских и украинцах писал, что оба эти народа, Щедро одаренные талантом, как бы рождены друг для друга. Конечно, бракоразводный процесс, вывернувший прошлое страны наизнанку, осложнил отношения стран друг к другу. Поэтому естественным для наших стран должно быть все большее осознание того, что находится за пределами политики и власти; что заложено в глубинных (исторических) пластах экономических, социальных и духовных взаимодействий. А взаимодействия эти, как показывает анализ, — зиждятся не столько на отталкивании (хотя и это имеет место), сколько на взаимном притяжении и, более того, — благотворной и взаимовыгодной дополняемости.

Решающее значение как для позитивов, так и для негативов во взаимоотношениях народов двух наших стран имеет то обстоятельство, что при объединяющем народы сходстве, Украина и Россия вместе с тем имели (в рамках и общей, а тем более раздельной истории), весьма различную судьбу.

Обратимся к некоторым сопоставительным характеристикам народов России и Украины, и к тому потенциалу взаимодействия на почве взаимодополнения, который просматривается через эти черты. Известно, что на облике русского народа решающе сказались необъятные, малозаселенные пространства, их необычная суровость, — как провоцирующие общинность, крепостничество, разбой и властную деспотию, а также порождающие, — в виде реакции и противовесов, — порыв к воле, выливающийся эпизодически в пассионарные взрывы, во всесокрушающие бунты и революции. Здесь каждый вызов — и внутренний, и внешний — дает мощнейший отклик, а унижение народа оборачивается затем демонстрацией его силы и величия.

В Украине, в противоположность России, веками формировался индивидуализм, но индивидуализм особого рода, в корне отличный от западного, — провоцирующий разобщение. Здесь в большей мере, чем в России, получила развитие и восприятие частная собственность, менее обременительным, и скоротечным было крепостничество. Социальные отношения характеризовались большей демократичностью.

Интенсивным, как и в России, было взаимодействие украинской культуры и других культур. Но здесь, в отличие от России, имел место не столько синтез и эффект синергии, сколько конформизм и приспособленчество, что уязвляло самолюбие, порождало протест и, вместе с отторжением, формировало комплекс неполноценности.

Все это (как в России — пьянством и разгулом) в Украине компенсируется культом бытоустройства (и в России лучше обустроенные деревни, — обычно украинские), гедонизмом («валятся сами в рот галушки») и националистическим гонором. Конечно, украинский гонор (в том числе и западноукраинский, и киевский) не идет в сравнение с классическим — польским. Но сказку о себе, как об Иванушке-дурачке украинец (в отличие от склонного к уничижению русского) не сочинит.

В данном случае, поскольку акцент делается мной на экономике, я не фиксирую общее и особое, в том числе естественно взаимодополняемое в сфере культуры, социальной и духовной жизни. Буду прослеживать явления из экономики. Возьмем немаловажный для обеих стран процесс формирования бизнеса. Украинец, конечно же, уступает русскому в размахе и в способности концентрировать энергию на малом отрезке времени. Но зато он выигрывает в малом, а также в отладке уже состоявшихся трансформаций, в хозяйственной дисциплине, тщательности, методичности.

Существенно сказывается на судьбе Украины отсутствие в течение веков собственной государственности. Это обстоятельство является одним из источников невостребованности в Украине стратегии, в том числе по причине, как уже отмечалось, восприятия Времени как феномена цикличного (от урожая до урожая; от бюджета до бюджета), а не сценарного, как в России, воплощающего стратегические замыслы.

Российский же бизнес не только более масштабен, но и стратегичен сравнительно с украинским. Значение имеет обилие в России ликвидных ресурсов; но не только это. Ведь опыт многих стран, — особенно Японии и Ю. Кореи, доказывает, что крупные, подчас гигантские корпоративные структуры создаются не только независимо от ресурсной базы, но и в условиях ее отсутствия, и Даже вопреки этому, казалось бы, тормозящему обстоятельству. А с Другой стороны, имеются страны (к примеру, Нигерия) богатые природными ресурсами, но лишенные способности создать крупный бизнес. В российском варианте нацеленный на стратегию крупный бизнес во многом достигнут в результате иной, чем в Украине, ментальности. И это, при отлаживании взаимодействия, может дать соответствующий импульс экономике Украины.

Казалось бы Украина, с учетом ее большей частнособственнической продвинутости, должна по части бизнеса опережать Россию. Но дело в том, что в случае формирования именно крупного бизнеса срабатывает не столько частнособственнический (индивидуалистический) инстинкт, сколько феномен корпоративности, т.е. способности «сбиваться в стаи», а значит, склонности доверять друг другу. Именно этих черт украинцам недостает. У русских же они, похоже, в избытке; тут вероятно сказывается и общинная генетика россиян.

Мне могут возразить, что в Украине, сравнительно с Россией, процесс формирования бизнеса в значительно большей степени блокируется властью. Признаем, что это так. Но разве власть, — скажем в ответ, — не есть выразитель свойств народа?! Как видим, круг замыкается, и от специфики черт национального характера нам деться некуда. Ибо во власть мы выдвигаем именно себе подобных. К слову сказать, Восток Украины, теснее связанный с Россией, не только в части бизнеса более масштабен, но и более стратегичен.

Вывод напрашивается сам собой: процесс формирования в Украине крупных корпораций (а именно они является локомотивами развития и качественного роста) вне связи и взаимодействия с российским бизнесом может неоправданно затянуться, или же просто не успеть состояться. Не успеть, — потому, что транснациональные компании не дремлют. Ведь без собственных крупных корпораций Украина как успешная страна просто не состоится: не с малым же бизнесом, и не с потайными, весьма «застенчивыми» доморощенными богачами включаться Украине на инновационной основе в глобальное пространство. А без такого, на инновационных проектах основанного, вхождения в глобальную экономику страна, какие бы приросты ВВП она ни давала, теряет главное, — возможности осуществления структурных сдвигов и использования плодов экономического роста для повышения жизненного уровня народа.

Научно-технологическое взаимодополнение тем более важно, что за годы независимого существования мы сполна убедились, что ни высокие технологии, ни, тем более, фундаментальную науку никто из западных партнеров с нами развивать не будет. Причем дело здесь не только в естественном стремлении высокоразвитых стран удержать в своей орбите первосортные технологии во имя усиления конкурентных преимуществ. Значение имеет также сохраняющаяся несовместимость наших и западных научных школ и технологических подходов. Ведь до сих пор в российско-украинских взаимодействиях дает о себе знать та уникальность, которая была следствием прорывов в условиях закрытости и изоляционизма. Поэтому движение Украины к модернизации с опорой на лучшее прошлое (научные школы, научно-технологические заделы) реально лишь при взаимодействии (и взаимодополнении) с Россией.

Такое взаимодействие способно также обеспечить масштабный выход наших крупных бизнес-игроков на глобальное пространство. Причем, похоже, что делать это нужно именно сейчас, поскольку впервые в глобальной экономике ситуация на мировой арене для нас складывается сравнительно благоприятно.

Во-первых, появился шанс эксплуатации эффекта «проложенной лыжни». Ведь первопроходцы, при всех их колоссальных преимуществах, теперь уже испытывают на себе «эффект» неуправляемости: они попали в инновационную ловушку первоначально легкого успеха, увязли в ими же воссозданных дисбалансах и ассиметричных шоках. Во-вторых, можно воспользоваться в наших интересах заметным торможением (прежде всего в США) процессов обновления традиционных отраслей. Торможение это (а то и отставание) также связано с чрезмерной эйфорией по поводу возможностей получения сверхдоходов в отраслях т.н. новой (информационной) экономики. В США под воздействием ажиотажа произошла настолько интенсивная и ажиотажная перекачка средств в сферу информационных технологий, что все остальное, дававшее обычные доходы, было в какой-то мере оголено. Что же касается спекулятивно раскрученных отраслей новой экономики, то они многих надежд не оправдали; форсированное их развитие не дало ожидаемого прироста производительности труда). Все это и стало основной причиной мирового финансово-экономического кризиса, который продолжает углубляться. Конечно, маятник погони за прибылью затем в высокоразвитых странах качнется в иную сторону, и баланс затрат и результатов оптимизируется. Однако, не исключено, что можно воспользоваться заминкой, прицельно форсировать успех и вырваться вперед на наиболее конкурентоориентированных (например, космос и авиация) направлениях. В-третьих, новые, отсутствовавшие ранее возможности для наших экономик открываются в связи с происходящим в последние годы сужением зоны импортно-экспортной и инвестиционной экспансии стран Запада. Получается, что страны Запада на этих направлениях все больше обслуживают друг друга, как бы теряя интерес к странам третьего мира. Так, страны Запада являются получателями более 60% всех американских капиталовложений. Как видим, наши страны получают возможность осваивать расширяющееся «ничейное» пространство. Ясно, что с позиций партнерства, основанного на взаимодополняемости и совместных крупных проектах, это делать легче.

Препятствий на этом пути, конечно, много. Тем более, в Украине налицо колебания власти в отношении интеграционного выбора в ситуации, когда именно вхождение в многострановые региональные сообщества стало способом защиты от глобальных неурядиц.