dc-summit.info

история - политика - экономика

Среда, 19 Сентября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Культура Шевченко в глазах современников. Очерк 3. Репрессии

Шевченко в глазах современников. Очерк 3. Репрессии

Шевченко в глазах современников. Очерк 3. Репрессии

Из всех привлеченных к этому делу [Кирилло-Мефодиевского братства] и в этот день сведнных вместе в комнате перед дверью той, куда нас вызывали для очных ставок, Шевченко отличался беззаботною веселостю и шутливостю. Он комически рассказывал, как, во время возвращения его в Киев, арестовал его на пароме косой квартальный; замечал при этом, что не даром он издавна не терпел косых, а когда какой-то жандармский офицер, знавший его лично во время его прежнего житья в Петербурге, сказал ему: "вот, Тарас Григорьевич, как вы отсюда вырвитесь, то-то запоет ваша муза", - Шевченко иронически отвечал: "не який чорт мене сюди заніс, коли не та бісова муза". Когда нас разводили по номерам, Шевченко, прощаясь со мною, сказал: "Не журись, Микола, ще колись будем укупі добре жити"…

30 мая утром, глядя из окна, я увидал, как выводили Шевченко, сильно обросшего бородой, и сажали в наемную карету вместе с вооруженными жандармами. Увидя меня в окне, он приветливо и с улыбкой поклонился мне, на что я также отвечал знаком приветствия.

Автобиография Н. И. Костомарова, 1889 г.

В 1847 году, по известной всем истории, он [Шевченко] был сослан рядовым в Оренбургский корпус. Ему, как народному поэту и художнику, по конфирмации запрещено было брать в руки перо и карандаш. Жандарм привез его в Оренбург в июне 1847 года, ночью, прямо в ордонанс-гауз, где Ш. в передней проспал ночь на голом полу. Утром его принял комендант Лифлянд и отправил его в казармы 3-го Оренбургского линейного батальйона. В тот же день разнеслась в Оренбурге молва о приезде Ш. Земляки его тотчас отправились в казармы и выпросили его к себе на квартиру. Встреча с Ш. была замечательная: и он, и окружавшие его плакали, не знаю, от горя ли, или от радости, что увидели своего родного поэта. Целый день он провел в кругу земляков, пел народные песни, читал кое-что из своих стихотворений, был, по-видимому, не особенно грустен; но заметно было, что он многое скрывал в душе и хотел, назло судьбе, быть выше ее. В дороге от Петербурга до Оренбурга он был всего 9 дней, и от этой непривычной для него дороги, от бессонницы и перемены климата чувствовал слабые признаки лихорадки. На другой день сделалось уже известно, что его предназначают в Орскую крепость. Земляки советовали ему, как больному, отправиться в лазарет недели на две и в то время надеялись выхлопотать, чтобы его оставили в Оренбургском батальйоне, где жизнь для Ш. была бы сколько-нибудь сноснее. Но он отказался от этого как от отвращения к лазаретам, так и потому, как он говорил, что никогда еще никого не обманывал, а поступление в лазарет он считал обманом начальства, так как мог обойтись без помощи доктора. Просить же за себя он не позволил, не желая при таких обстоятельствах унизить себя просьбою…

Дня через три его одели в солдатское платье. Когда он примерял брюки, мундир и шинель, тогда ему представилось все его будущее, и у него хотела выкатиться слеза; но он сумел удержать свои чувства в казарме. Он до того не был знаком с жизнью и особенно с жизнью солдата, что, не подозревая, что ему принесли платье, сшитое на счет казны, спросил унтер-офицера, что стоит платье; тот без запинки отвечал 40 р. (тогда счет в Оренбурге был на ассигнации), и Ш. сейчас же заплатил деньги. Но какой-то офицер, узнавши об этом, отнял у унтер-офицера деньги и возвратил Ш.

Через неделю Шевченка назначили в линейный Оренбургский №5 батальйон и отправили в Орскую крепость, где комендантом был тогда генерал-майор Исаев, человек старый и довольно добрый…

В 1847 году умер Исаев, и тогда-то наступило для Шевченка тяжелое время. Батальонный командр майор Мешков (из солдат) показал над ним всю силу своей власти. Он перевел его в казармы, где Ш. спал и проводил целые дни на грязной своей кровати, бывшей в казарме в числе других 50. Приезжая довольно часто в Орскую по делам службы, я всегда навещал Ш. и видел тогдашнюю его жизнь в казармах. Общество пьяных и развратных солдат, невыносимый воздух, грязь, постоянный крик, - все это сильно возмущало Ш.; но он не решался просить Мешкова об облегчении его участи. Впрочем, этого солдата-майора многие просили о дозволении Ш. жить на особой квартире; но он не любил Ш.  за его непреклонность характера, за то, что он не умел и не хотел никому кланяться, и водил его каждый день вмете с другими на ученье, где Ш. учился шагистике и ружейным приемам. Ш. несколько раз сидел, по милости Мешкова, на гаупвахте, и вот за что: один раз он просидел сутки за то, что надел белые замшевые перчатки на улице; а в другой за то, что при встрече на улице с Мешковым снял перед ним фуражку правою рукою. При этом Мешков подозвал его к себе и сказав: Вы еще благородным человеком называетесь, а не знаете, какою рукою нужно снимать фуражку перед начальством, отправилего на сутки на гаупвахту. И в казармах Ш. большею частию читал, доставая книги у знакомых. В виде особой милости дозволялось Ш. иногд навещать знакомых на час и на два; но эти его отлучки редко обходились ему без приключений. Солдаты – товарищи Ш. в отсутствие его украдут, бывало, из его шкафика книгу и заложат в кабаке. Возвратясь и не найдя какой-либо книги, он уже знал, где она, и спрашивал товарищей только, в каком кабаке и за сколько книга заложена, откуда и выкупал ее сам.

Летом он часто уходил на берег р. Ори и там между кустами лежал по несколько часов и мечтал о родине, о прошедшем; но бялся, как говорил, заглядывать в будущее. Там в уединении он вынимал из-за голенища кусочек бумаги и карандаш и записывал свои поэтические отдохновения, которые скрывал не только от начальства, но и от иных знакомых…

В этом году [1848] приехал в Оренбург капитан-лейтенант Алексей Иванович Бутаков, отправлявшийся для исследования Аральского моря. Имея надобность в художнике для снятия морских берегов и услышавши о находившемся в Орской Шевченке, он просил корпусного командира Обручева командировать к нему Шевченка художником; но генерал признал это неозможным, помня высочайшее запрещение Шевченке брать в руки перо и карандаш и вместо Шевченка командировал к Бутакову польских изгнанников, Залесского и Турно. Тогда Бутаков выпросил к себе в экспедицию Шевченка в виде матроса и отправился вместе с ним в степь в 1848 году.   

Из воспоминаний М. М. Лазаревского о Т. Г. Шевченке, 1899 г.

Проплавав таким манером наш Тарас два лета подряд по морю Аралу, берега, острова и воды которого Бутаков обозревал и описывал, оставаясь для этого на море всякий раз беспрерывно, месяцев по пяти…Немало такого натерпелись при этом наши мореплаватели – и от штормов, и от лихорадок, и от непривычки к жизни на воде, и даже отпроклятых комаров, которых на берегах Арала носятся целые тучи…Впоследствие все нижние чины, исполнявшие обязанности матросов, а в том числе и рядовой Тарас Шевченко, были даже удостоены за эти морские кампании 1848-1849 гг. высочайше дарованной денежной награды, каждый в размере 5 руб. серебром.

Морскою кампаниею 1849 г. окончилась, однако, и служба Шевченка на море. Чтобы не оставлять его в Раиме без себя, а еще пуще для того, чтобы похлопотать об облегчении его участи, - так как Шевченко во время своей морской службы вел себя безукоризненно, много и трудился, и рисовал, и чертил, - Бутаков, отправляясь в октябре в Оренбург для представления начальнику края отчета о своих работах, взял с собою, в числе других лиц, сопровождавших его туда, а именно: Поспелова, двух топографов, унтер-офицера Вернера, фельдшера и деньщика, и – рядового Шевченка. Отчетом Булгакова остались в Оренбурге очень довольны, - так что не только его, но и Поспелова скоро даже произвели в следующие чины; но хлопоты его о Шевченке уважены не были, и все это дело кончилось лишь тем, что вернули нашего Тараса опять на сушу, но только перевели с Сыр-Дарьи, из прежнего 4-го, в 1-й линейный батальон, штаб которого с двумя ротами стояли тогда в г. Урльске.

Рассказ Е. Косарева. Н. Д.Н[овицкий] На Сыр-Дарье, у ротного командира, 1889 г.

Недолго утешались мы: опять подула на бедного Тараса невзгода! Какой-то подлый человек написал губернатору донос о том, что Тарас рисует. Предупрежденный друзьями, он успел скрыть следы рисования, причем мой несчастный портрет был сожжен: но донос этот имел два бедственных последствия: найдено было письмо Левицкого, написанное в весьма неосторожных выражениях, по которому бедный впоследствии пострадал.

К. И. Герн. Письмо к М. М. Лазаревскому о Шевченке от 12 апреля 1861 г.

Дня через два после обыска Обручев отправил Ш. в Орскую под строгий надзор…Первый период пребывания Ш. в Орской крепости хотя был и слышком тяжел для него, но он кое-как переносил свое несчастие; когда же его привезли опять туда в мае 1850 г. под строгий надзор, и он был помещен в крепости вместе с арестантами, с которыми исполнял все положенные для них работы, тогда Ш. понял вполне положение арестанта. Об этом слышком тяжелом для него времени Ш. не любил вспоминать и говорить, и подробности его жизни за эти пять месяцев, вероятно, никому не известны.

Из воспоминаний М. М. Лазаревского о Т. Г. Шевченке, 1899 г.

После доноса генерал Обручев получил вторично неприятную бумагу из Петербурга и должен был отправить Шевченко в отдаленное Новопетровское укрепление, на восточном берегу Каспийского моря…с приказанием коменданту строго наблюдать, чтобы он ничего не рисовал.

Воспоминания А. И. Макшеева о Т. Г. Шевченко, 1914 г.

Нелегко уже само по себе и для всякого, даже простого и грубого человека, прямо от сохи попавшего на службу, а для Шевченка, хоть он был не из неженок и не из баловней, было тем тяжелей, что, на беду свою, он попал под начальство П[отапо]ва. Необразованный, несердечный да, при том, - что таить правду, - часто и неуместно грубый и строгий был этот человек…Не любили его даже офицеры, а уже про роту и про Шевченка и говорить нечего: они просто его ненавидели! Донимал П-в Шевченка не тем, изволите видеть, что не делал для него исключений или послаблений, о чем тот и не помышлял, зная, что П-в и сам только исполнитель приказаний свыше, а всякими мелочами да просто-таки ненужными придирками, - точно он, будто бы, надсмеивался над человеком и без того уже терпящим. То, бывало, ни с того ни с другого, начнет у него выворачивать карманы, чтобы посмотреть, нет ли у него там карандаша, либо чего писанного или рисованного. То станет издеваться над ним за не совсем громкий и солдатский ответ на вопрос или за опущенные при этом вниз глаза и т. п. Но больше всего он изводил Тараса требованием тонкой выправки, маршировки и ружейных приемов, которые составляли тогда идеал солдатского образования и которые Тарасу, при всем даже старании, не давались никак!

Воспоминания Е. Косарева. Н. Д. Н[овицкий]. На Сыр-Дарье, 1889.

В Новопетровском укреплении Тарас попытался лепить. Первый опыт были два барельефа: один изображал внутренности киргизской кибитки с двумя сидящими фигурами, мужчиной и женщиной; другой – молящегося спасителя.

К. И. Герн. Письмо к М. М. Лазаревскому о Шевченке от 12 апреля 1861 г.

При восшествии на престол Александра ІІ, отец мой позаботился о том, чтобы исходатайствовать прощение поэту и художнику-академисту, но из списков политических преступников, которым должна была быть объявлена амнистия, имя Шевченка было вычеркнуто самим государем. Говорят, последний при этом произнес: "Этого я не могу простить, потому что он оскорбил мою мать"…

Прошла коронация, - ответа не было…Наконец, - никогда не забуду я этого вечера, - ответ был получен! Бумага пришла часов в одинадцать вечера; мы дети уже спали. Вдруг тятя будит нас. "Что такое?" – вскакиваем мы. – "Радость! радость! одевайтесь скорее, идите в залу…". В одну минуту готовы, летим в залу, попадаем в объятия матери, в объятия Николая Осиповича [Осипова], который подбрасывает нас в воздух. Тут и тетя Надя, ради такого торжества, спустившаяся со "своего верху" m-me Левель. Все в один голос кричат: "Освобожден! освобожден! Шевченко освобожден!". Суют нам какую-то бумагу…Отец притягивает нас к себе, лицо у него светлое и радостное…Раздается выстрел открываемой бутылки шампанского, и мы с сестрой, точно теперь только проснувшись, начинаем кричать от радости и кружиться по зале.

Мать моя, теперь уже не скрывая своего имени, тотчас же собщила Шевченку счастливую весть и получила от него безумно радостное письмо с обрывками мыслей, надежд и планов.

Е. Ф. Юнге. Воспоминания, 1914.

Официальное известие о свободе рядового Шевченка прибыло к коменданту 21 июля, и Усков, не дожидаясь из Оренбурга указа об отставке, выдал ему на свой страх пропуск до самого Петербурга. Т. Гр. выехал из Новопетровского укрепления 2 августа вечером, напутствуемый лучшими пожеланиями людей, искренно его любивших.

Н. Зарянко. Воспоминания Н. И. Усковой о Т. Г. Шевченке, 1889 г.