dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 15 Октября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы Культура Как наше слово отзовется

Как наше слово отзовется

Владимир Канаш

Джованни Джакомо Казанова, итальянский литератор, известный более всего своими мемуарами, где он основательно приврал по поводу своих амурных похождений, заметил когда-то относительно новояза эпохи Великой французской революции: «Порча языка приводит к порче нравов». Вскоре после другой революции, величие которой сейчас как правило оспаривается, – Октябрьской 1917 года – великий безо всяких оговорок поэт Александр Блок, встретив знакомого, приветствовал его довольно странно: «ЧИК!» и в ответ на недоуменный взгляд расшифровал: «Честь имею кланяться». Такова была язвительная реакция поэта на тогдашнее повальное увлечение аббревиатурами.

Если признать, что и мы совсем недавно пережили революцию, то можно было бы списать на это обстоятельство нынешнюю порчу языка и как следствие – нравов. Отчасти оно так и есть, но и язык, и нравы были основательно подпорчены уже давненько.

Во времена брежневского застоя, когда революция жила лишь в воспоминаниях чудом выживших ее ветеранов, в радио- и телеэфирах царил темпераментный говорок спортивного репортера Николая Озерова. Он, понятно, работал в прямом эфире, и можно было коллекционировать словесные перлы Озерова в большом количестве: «Мяч пролетел намного мимо», «Мяч выглядит, как ткань с горохом», «В центре поля – никого. Один только Огоньков. Рядом с ним Вшивцев» и т. д., и т. п. И это человек, выросший в интеллигентной московской семье (отец – солист Большого театра, брат – известный кинорежиссер)! Что уж говорить о партийных руководителях в те моменты, когда они позволяли себе отрываться от написанного помощниками текста. Но при всем при этом речь радио- и теледикторов была стерильно правильной, а тексты газетных и журнальных публикаций – орфографически и пунктуационно безупречны. Понятно, на живую речь райкинских персонажей и их прототипов в реальной жизни это не распространялось.

Сейчас, похоже, наблюдается обратная картина: многое из той самой живой речи перекочевало в масс-медиа. Все эти «с точностью до наоборот», «это чревато», «дерибан» благополучно прописались на газетных страницах и уже, видно, никуда оттуда не денутся. Стилистическая и орфографическая неряшливость стала повальной модой, как, скажем, потертые и обтрепанные джинсы в сочетании с пиджаком «от кутюр», но в отличие от моды в одежде не намерены исчезать. Я мог бы до бесконечности цитировать безумно безграмотные фразы и целые абзацы с указанием источников, но это было бы воспринято как моветон, ибо сейчас по примеру табу на неполиткорректные высказывания у нас настала пора, когда масс-медиа заключили негласные договора о ненападении.

Сейчас впору открывать пункты ликбеза наподобие тех, что получили распространение в первые годы советской власти. Но тогда положение было в каком-то смысле перспективнее, чем нынешнее. Тогда сохранилось немало тех словесников (было, знаете ли, такое определение преподавателей языка и литературы), кто получал приличное образование в классических гимназиях (не чета нынешним!) и в настоящих университетах. А обучавшиеся просто-таки горели желанием стать грамотными. Эпоха тех словесников закончилась в пятидесятые годы прошлого столетия, а на смену им стали приходить выпускники пединститутов и педучилищ – во многом выходцы из сельской местности, которые, по мнению руководителей системы образования, получив дипломы, должны были сеять разумное, доброе и даже вечное в родных сельских школах. Но этого (за редким исключением) не происходило: стоило недавнему сельскому молодому человеку вкусить прелестей городской жизни, как напрочь исчезало желание прозябать в сельских школах. В ход шли браки – реальные и фиктивные, – и юноши и девушки, проблемы с грамотностью которых чаще всего не ликвидировались обучением в вузе. И если учесть, что, начиная с пятидесятых годов, городское население стремительно пополнялось ( а точнее – переполнялось) за счет села, то не стало сюрпризом заметное падение грамотности и общей культуры.

В эпоху развитого социализма положение отчасти спасало то, что тогда молодые люди с детских лет много читали. И читали, заметьте, много классики. А нынче, когда тиражи книг, за редким исключением, катастрофически упали, и на смену чтению пришло полуграмотное ТВ и не поддающийся никаким оценкам Интернет, никого уже не удивляет пресловутый «Превед медвед».

Сейчас уже и не упомнить, какому умнику и из какой рекламной компании пришло в голову использовать понятие «Суперцены!», имея в виду «очень низкие цены!», хотя элементарно грамотного человека эти самые суперцены могут только отпугнуть. А сплошь и рядом звучащие и публикуемые выражения типа «Монстры нашей эстрады» (подразумеваются, представьте себе, корифеи) оскорбительны для Эдиты Пьехи, Иосифа Кобзона или, скажем, Аллы Пугачевой, ибо заимствованное из французского слово монстр обозначает чудовище или урод. На всех уровнях – от наивысшего  государственного до обиходного – постоянно употребляется термин «приоритеты», причем применительно к достаточно длинному перечню явлений или показателей, находящихся в одном ряду. Чтобы не допускать подобной бессмыслицы, достаточно вспомнить (или узнать полуграмотным), что приоритет происходит от латинского prior (первый) и в ряду понятий его следует употреблять лишь в единственном числе, а если уж очень хочется сочинить что-нибудь в стиле эпохи военного коммунизма, то лучше всего использовать прилагательное первоочередные (вспомним ленинское «Первоочередные задачи Советской власти»).

Стандартизация нравов неизбежно приводит к унификации способов выражать свои мысли (если таковые есть). «Я в шоке!» – звучит со всех сторон из уст звезд шоу-бизнеса, государственных деятелей и, как ни прискорбно, деятелей культуры. При этом чаще всего речь идет вовсе не о нормальном определении шока как о состоянии резкой слабости и общего угнетения организма и не о том, что говорящего кто-то и вправду шокировал, т.е. вызвал чувство неловкости или привел в смущение своим поведением. «Я в шоке!» – это тридцать первое выражение, которым существенно пополнился толковый словарь языка под редакцией людоедки Эллочки Щукиной и непосредственно примыкает к пункту 17 этого словаря – «Ого!» (ирония, удивление, восторг, ненависть, радость, презрение, и удовлетворенность). Времена угасания нэпа и нарождающегося у нас гражданского общества удивительным образом смыкаются.

В свое время я с удовлетворением отмечал, что украинский язык практически не был поврежден тем, что Корней Чуковский называл канцеляритом (речь, разумеется, шла о нормальной лексике, а не о суржике). И вправду, когда божественное женское сопрано в аэропорту Борисполь объявляло: «Совершил посадку самолет...» и «Прибув літак...», украинский вариант выглядел несравненно грамотнее. Увы, годы нашей независимости не пошли на пользу родному языку. Диалектизмы и региональные речения наперебой внедряются как нормы литературной лексики, орфографические комиссии одна за другой наперебой канонизируют свои изыски (конгломераты архаизмов и диаспорных смесей), телеканалы (каждый по-своему) бездумно способствуют этой неразберихе, а педагоги пребывают в совершенной растерянности.

Сейчас дело дошло до того, что даже официальные документы грешат полуграмотностью, а уж об устных выступлениях лидеров нации и говорить не приходится. Несколько лет назад один из самых говорливых народных депутатов, юрист по образованию, без устали иронизируя по поводу слова «проффесор», сам тут же спокойно вставлял в свою речь слова «прецендент» и «инциндент», которые в юридической практике встречаются на каждом шагу. «Приймаю участь» (вместо «беру участь»), «рахую» (вместо «вважаю»), «не винен» (вместо необходимого по смыслу «не винний»), «вартує» в смысле «коштує» – всё это в изобилии звучит с высоких и не самых высоких трибун и в прямой трансляции обрушивается на нас, грешных. И когда лидер нации на уроке в школе употребляет слово «лікую» в смысле «считаю», – это еще полбеды: все всё поняли и вряд ли будут это повторять. Но когда тот же лидер настойчиво внедряет в украинский язык форму «саме головне» и за этим следует повальное ее копирование даже теми, кто не может не знать верной формы «найголовніше», – вот это уже именно тот случай, о котором предупреждал незабвенный Казанова: «Порча языка приводит к порче нравов».