dc-summit.info

история - политика - экономика

Пятница, 22 Июня 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы История Александр І - политик, правитель, личность. Часть 2

Александр І - политик, правитель, личность. Часть 2

Александр І - политик, правитель, личность

Мы продолжаем публикацию ряда статей, посвященных исследованиям и анализу различных аспектов войны 1812 года, ее подоплекам, ключевым персоналиям и событиям.

Быть может, любовь к фронту у Александра объясняется свойственным ему формализмом. Генерал Ермолов говорил, что любовь к "симметрии" у Александра являлась наследственной хронической болезнью. Сенатор Фишер рассказывает, что он сердился, если лист бумаги, на котором ему представлялся доклад, был 1/8 дюйма больше или меньше обыкновенного. Если первый взмах пера не выделывал во всей точности начало буквы А, император не подписывал указа... Вряд ли все эти черты пришли Александру из Гатчины.

Казарменный режим царствования Павла лишь усилил его природные склонности, которые не могло смягчить полученное образование. Оно было в действительности слишком поверхностно, слишком рано закончилось, не дав ему ни реальных знаний, ни дисциплины ума, ни самой элементарной привычки к умственной работе. При той праздности и лености, которую отметил в своем дневнике Протасов еще в 1792 г., не могло быть и речи о глубоком образовании, какое было, легко выветривалось на вахтпарадах. Мы можемъ лишь пожалеть, что живой и проницательный ум и возвышенные нравственные качества, которые отмечают воспитатели Александра, не получили развития и совершенно стушевались перед отрицательными чертами его характера. Эти отрицательные черты отметили те же воспитатели: "лишнее самолюбие", "упорство во мнениях, т.е. упрямство", "некоторую хитрость" и желание "быть всегда правым". Александра можно было бы упрекнуть в "притворстве", пишет один из этих ранних наблюдателей характера великого князя, если бы его осторожность "не следовало приписать скорее тому натянутому положению", в каком он находился между отцом и своей бабушкой, чем его сердцу, от природы искреннему и открытому". Юность всегда скрадывает недостатки, она всегда до некоторой степени искренна. Но затем недостатки вырисовываются уже более рельефно. Однако и в юности неискренность Александра можеть удивить. Он пишет письмо Екатерине ІІ, в котором соглашается на устранение Павла от престола, а накануне в письме к Аракчееву называет отца "Его Императорское Величество". В 1799 г. Аракчеев получает отставку. Император, узнав, что на его место назначен Амбразанцев, выражает большую радость в присутствии людей, ненавидевших павловскую креатуру. "Ну, слава Богу... Могли попасть опять на такого мерзавца, как Аракчеев". А между тем незадолго до такого отзыва он изливается в дружбе и любви к этому "мерзавцу" и через две недели вновь пишет к своему "другу". С некоторой наивностью Мария Федоровна в 1807 г. дает мудрый совет своему сыну: "Вы должны смотреть на себя, как на актера, который появляется на сцене". Но Александр и так уж был хорошим актером. Проявляя самую нелепую внимательность и почтительность к матери, он в то же время подвергает перлюстрации письма вдовствующей императрицы, следит за ее отношениями к принцу Евгению Вюртембергскому, опасаясь материнского властолюбия.

В жизни Александр всегда, как на сцене. Он постоянно принимает ту или иную позу. Но быть в жизни актером слишком трудно. При всей сдержанности природные наклонности должны были проявляться. Не этим ли следует объяснять отчасти и противоречия его характера? Понятно, что при таких условиях Александр производил самое различное впечатление на современников! Их отзывы донельзя противоречивы. Правда, показания современников очень субъективны, далеко не всегда им можно безусловно доверять. Малую ценность для историка имеет официальное виршество Державина, его поэтическое предвидение высоких дарований нового императора: восторженно приветствуя одой восшествие на престол Александра, екатерининский гений с такой же восторженностью перед тем приветствовал и Павла. Мы не придадим ценности масонским приветственным песням: "он – блага подданных рачитель, он – царь и вместе человек". Ведь это тоже полуофициальное виршество. Но когда люди различных лагерей сходятся в определении черт характера, когда панегиристы отмечают отрицательные его стороны, когда эти отзывы совпадают с фактами, которые мы знаем, тогда мы имеем полное право доверяться таким показаниям современников. И факты лишь объясняют то, что современникам казалось непонятным в загадочной личности российского императора.

Среди голосов современников наибольшую, конечно, ценность имеют те, которые изображают нам непосредственнье впечатления. Bпрочем, кратковременное знакомство неизбежно приводило весьма часто к обманчивому впечатлению. Так было с госпожой Сталь. Она была в восторге от Александра, увидев в нем "человека замечательного ума и сведений". "Государь, ваш характер есть уже конституция для вашей империи, и ваша совесть есть ее гарантия», сказала известная своей наблюдательностью французская писательница. Она очень плохо поняла императора, и ее слова в 1812 г. после ссылки Сперанского могли скорее звучать иронией. Александр скромно отвечал упомянутой госпоже: "Если бы это было и так, я все таки был бы только счастливою случайностью". Но он в этом отношении далеко не был "счастливой случайностью". Также обольщен был и знаменитый Штейн. "Александр только и думает о счастье подданных и, окруженный несочувствующими людьми, не имея достаточной силы воли, принужден обращаться к оружию лукавства и хитрости для осуществления своих целей". Но сам император "постоянно действует блестящим и прекрасным" образом: нельзя достаточно изумляться тому, до какой степени этот государь способен к преданности делу, к самопожертвованию, к одушевлению за все великое и благородное.

Но несколько уже другой тон звучит в 1823 г. в отзыве французского посла графа Лафероне: "Я всякий день более и более затрудняюсь понять и узнать характер императора Александра. Едва ли кто может говорить с большим, чем он, тоном искренности и правдивости... Между тем частые опыты, история его жизни, все то, чему я ежедневный свидетель, не позволяют ничему этому вполне доверяться... Самые существенные свойства его –тщеславие и хитрость или притворство; если бы надеть на него женское платье, он мог бы представить тонкую женщину". Этот отзыв об Александре передает в своих записках Фарнгаген. Отсутствие правдивости и прямодушия отметит нам и панегирист Александра – Алисон. Притворство, по словамъ Михайловского-Данилевского, человека близко сталкивавшегося с Александром, составляет "одну из главных чертъ характера" императора. "Я сохраню навсегда истинное уважение к великим его дарованиям, но не испытываю одинаковых чувств к личным его свойствам". Непостоянство Александра прекрасно видели его друзья: "Поверь мне, – говорил князь П.М.Волконский Данилевскому, – что через неделю после моей смерти обо мне забудут". Полагаться на благосклонность Александра нельзя – это общий голос всех его друзей. Александр всегда говорил, что он не переменчив. И быть может, только по отношению к Аракчееву это было до некоторой степени так. То непостоянство, которое мы видим в отношениях его к женщинам, всецело распространилось и на его друзей. Иначе и не могло быть при том болезненном самолюбии, которое отличало Александра, – отличало, как мы видим, еще в детские годы. Он был самолюбив до крайности и вместе с тем злопамятен. "Государь так памятен, –говорил Трощинский, – что ежели о ком раз один услышит худое, то уже никогда не забудет". Александр всегда жаловался, что у него нет людей, что он окружен бездарностями, глупцами и мерзавцами. И однако, как метко заметил Кочубей Сперанскому: "Иные заключали, что государь именно не хочет иметь людей с дарованиями!" Способности подчиненных как будто даже ему неприятны: "тут есть что-то непостижимое и чего истолковать не можно", добавлял Кочубей. Но в действительности у человека болезненно самолюбивого, стремящегося играть во всем первенствующую роль, черта эта совершенно естественна и понятна. Александр не переносил, когда обнаруживалась какая-нибудь его слабость, даже не слабость, а намеки на то, что он поступил под чьим-либо влиянием. Сперанский на себе более, чем кто-либо, испытал непостоянство Александра, который, конечно, не верил в его измену. По словам Лористона "главная вина Сперанского состояла в нескромных отзывах об императоре". Поддаваясь в данном случае требованиям реакционных кругов, Александр отнюдь не хотел признаться в этой слабости и с гневом рассказывал профессору Парроту об измене Сперанского. Но перед ним он был другим: "на моих щеках были его слезы", разсказывал тот. А потом тщетно Сперанский старается оправдаться перед Александром: письма его систематически остаются без ответа. Очевидно, современник в значительной степени был прав, указав на злопамятность императора: он никогда прямо не казнил людей, а "преследовал их медленно со всеми наружными знаками благоволения и милости: о нем говорили, что он употребляет кнут на вате". Александр неоднократно говорил, что он любит правду, любит ее сам говорить, любитъ ее и слушать. "Вы знаете, – писал он Екатерине Павловне, – что я не люблю создавать себе иллюзий, я люблю видеть все так, как оно есть на самом деле". "Я слишком правдив, – писал он Ростопчину, – чтобы говорить с вами иначе, как с полной откровенностью". Он также мог в 1801 г. сказать Ламбу, возражавшему против какого-то распоряжения по военной части: "Ах, мой друг, пожалуй, говори мне чаще: не так. А то ведь нас балуют". Ответ этот привел в восторг И.М.Муравьева-Апостола, сообщавшего в письме к С.Р.Воронцову "все подобного рода анекдоты нынешнего восхитительного царствования". Но в действительности Александр не терпел, чтобы ему говорили правду. Он никогда не мог простить Карамзину резкость тона в его записке, порицавшей начинания первых лет царствования, показывавшей его ошибки, с чем под влиянием событий Александр чувствовал себя вынужденным согласиться. Он не мог переварить малейшей откровенности, малейшей критики и порицания своих действий. Весьма не понравились ему возражения старика И.В.Лопухина против милиции в 1806 г. Тот высказывался против побуждения со стороны правительства к денежным пожертвованиям и упоминал лишь о том, что он видел "от того ропот даже не между бедным купечеством". Болезненное самолюбие проявлялось даже в таких мелочах. Сам если не масон, то якобы сочувствующий масонству, Александр посещает ложи "Трех добродетелей". А.Н.Муравьев, согласно масонскому обычаю, давая обьяснения императору, обращается к нему на "ты", как к брату. Александр был сильно шокирован подобным обращением и впоследствии не забыл этой карбонарской выходки будущего декабриста.

Крайним самолюбием и в то же время жаждой популярности можно объяснить много загадочных противоречий в деятельности Александра. Искание популярности, желание играть мировую роль, пожалуй, и были главными стимулами, направляющими его деятельность. Как человек без определенного миросозерцания, без определенных руководящих идей, он неизбежно должен был бросаться из стороны в сторону, улавливать настроения, взвешивать силу их в тот или иной момент и, конечно, в конце-концов, подлаживаться под них. Отсюда неизбежные уколы самолюбия, раздражение, сознание утрачиваемой популярности. Быть может, такова неизбежная судьба всякого игрока – и особенно в области политики. Доведенная далее до артистического совершенства, подобная игра должна была привести к отрицательным результатам. Таков и был конец его царствования, когда в сущности недовольство охватывало и реакционные и либеральные круги русского общества. Реформаторские порывы, парализованные своей половинчатостью, не удовлетворяли и тех, на кого мог опереться Александр и у кого он снискал популярность на первых порах, не удовлетворили они и тех, кто свято блюл заветы старины. Глубоко ошиблась Екатерина ІІ в своем предвидении: "Я оставлю России дар бесценный – Россия будет счастлива под Александром".

А между тем он начал царствовать при самых благоприятных обстоятельствах. Его воцарение было встречено дворянством с восторгом. "После бури, бури преужасной, днесь настал нам день прекрасный", распевала гвардия. "Наш ангел", писал о нем упомянутый Муравьев-Апостол. Невозможно, конечно, сказать, каковы были задушевные мысли самого молодого императора. Вряд ли, однако, Александр был так наивен, чтобы думать, что "достаточно пожелать добра, чтобы осчастливить, людей", и что благоденствие само водворится без всяких усилий с его стороны. Быть может, в его голове и роились грандиозные планы реформы "безобразного здания империи", убаюкивающие его самолюбие. Его туманные мечтания давали повод говорить о его величии, о молодом монархе, который горит желанием "улучшить положение человечества"; предрекать, что Александр вскоре получит в Европе преобладающее влияние; намекать на то, что это крайне нежелательно "для некоторых равных ему по могуществу, но бесконечно ниже его стоящих по мудрости и доброте", т. е. намекать, что он сам может явиться достойным соперником великого Наполеона, как это делал Стон в письме к Пристлею. Наполеон нес с собой деспотизм. "Ныне это – знаменитейший из тиранов, каких мы находим в истории, – писал Александр в 1802 г. по поводу объявления Наполеона пожизненным консулом. – "Завеса упала; он сам лишил себя лучшей славы, какой может достигнуть смертный... доказать, что он без всяких личных видов работал единственно для блага и славы своего отечества". Именно таким бескорыстным деятелем должен был стать сам Александр, с тяжелым сердцем отказавшийся от добровольного изгнания, от своих мечтаний блаженствовать в сельском уединении, променявший скромную ферму на порфирную корону только для того, чтобы посвятить себя "задаче даровать стране свободу".

Нельзя забывать и того, что этот либерализм диктовался условиями времени. Русское дворянство, отнюдь не склонное к мечтательным идиллиям о человеческом благе, еще менее чувствовало симпатий после кошмарного царствования Павла к проявлению самодержавного деспотизма; в нем достаточно сильны были олигархические тенденции. Обещание царствовать по законам Екатерины означало воодружение старого знамени – дворянской монархии. И первые либеральные меры Александра с восторгом встречались безотносительно к их либерализму – это была оппозиция прошедшему "царствованию ужаса".

Если событие 11 марта 1801 г. "подобно коршуну терзало его (Александра) чувствительное сердце", если "наподобие гетевскому Фаусту" ничто не могло "заглушит в нем немолчного голоса совести", то в равной мере на него действовало и впечатление страха. Не даром Завалишин отмечает в своих записках, что, по мнению некоторых, начальные действия Александра "легко объясняются необходимостью скрывать истинное свое мнение и расположение, как вследствие обстоятельств, сопровождавших вступление его на престол, так и страхом, который наводили Наполеон и Франция, – страхом, заставлявшим и всех государей искать опоры и противодействия в привязанности народа – и возвышении их духа". Плохо разбирался в условиях русской жизни Стон, писавший Пристлею об Александре: "Этот молодой человек почти с таким же макиавеллизмом выкрадывает деспотизм у своих подданных, с каким другие государи "выкрадывают" свободу у своих сограждан". Хорошо знавший Александра князь Чарторыйский дал совсем другой отзыв, более близкий к реальной действительности: "Император любил внешние формы свободы, как можно любить представление. Он любовался собой при внешнем виде либерального правления, потому что это льстило его тщеславию; но кроме форм к внешности, он ничего не хотел и ничуть не был расположен терпеть, чтобы они обратились в действительность, – одним словом, он охотно согласился бы, чтобы каждый был свободен, лишь бы все добровольно исполняли одну только его волю". Аналогичные свидетельства мы имеем и у других современников. Этой чертой и следует объяснять "странное смешение философических поверий XVIII в. с принципами прирожденного самовластия", которое отличало Александра и являлось результатом воспитания "ни вполне царского, ни вполне философического". При самом акте вступления на престол "из некоторых его поступков, – пишет генерал Тучков, – виден был дух неограниченного самовластия, мщения, злопамятности, недоверчивости, непостоянства в обещаниях и обманов". Этот дух действительно был заметен, что и дало повод А.И.Тургеневу говорить, что лучше деспотизм Павла, чем "деспотизм скрытый и переменчивый", какой был у императора Александра.

Республиканец на словах, он в то же время имел твердое представление о власти самодержавной, как об установлении божественном. Понятно, что при таком воззрении в его либеральных мероприятиях не было "энтузиазма", как отмечает современник. Правда, отсутствие этого энтузиазма объясняется тем, что либеральные мысли Александра не были связаны с "диким или чудаческим представлением о свободе". Но естественнее предположить другое. Вспомним, что на практике его либерализм не выдержал самого элементарного экзамена на первых же порах. Сенату в 1802 г. было дано право делать представления государю по поводу указов, несогласных с прочими узаконениями. Это право современники готовы были уже рассматривать, "как ограничение самодержавиой воли монарха". Но император в действительности на первых же порах "обнаружил полную нетерпимость к самому законному и умеренному проявлению самостоятельных взглядов" сенаторов. И когда сенат однажды воспользовался своим правом, он вызвал его глубокий гнев : "Я им дам себя знать". И было растолковано, что сенат вправе обсуждать лишь законы, изданные в предшествующие царствования, делать представления по поводу их отмены, но не должен касаться законоположений, изданных царствующим государем. А между тем только за год перед тем Александр говорил, что он не признает "на земле справедливой власть, которая бы не от закона истекала"; когда ему подносили для подписи "Указ нашему сенату", он восклицал: "Как нашему Сенату! Сенат есть священное хранилище законов: он учрежден, чтобы нас просвещать", и своим восклицанием приводил в умиление. Таков был Александр, когда эпитет "ангел во плоти" был у всех на устах. Но играя в либерализм, он не сумел уловить тон господствующих настроений в дворянской среде. Естественно, что и политические консерваторы, и политические англоманы-олигархи, одинаково оказывались в числе неудовлетворенных и недовольных. Это недовольство очень скоро стало проявляться в общественных кругах. О петербургских "coteries" сообщается уже в 1803 г., они усиливались с каждым годом, по мере того, как внешняя политика Александра терпела крушение. И в сущности в 1805 г. тот уже восстановил Тайную экспедицию для наблюдения за вольномыслием, запрещенными сходьбищами, вредными сочинениями и т. д. Глубоко прав был Д.Н.Свербеев, заметивший, что Александр, "вопреки всем прекрасным качествам сердца, не оставлял без преследования ни одной грубой выходки крайнего либерализма и имел обыкновение отрезвлять иногда очень долгим заточением или ссылкой тех, которые считались противниками его верховной власти". Припомним хотя бы позднейшую печальную судьбу лифляндского дворянина Бока, заключенного за свою конституционную записку в 1818 г., направленную при письме Александру, в Шлиссельбургскую крепость и пробывшего там до конца дней его царствования...

Александр был "слишком философ", как выразился Жозеф де-Местр, чтобы заниматься черновой домашней работой, которая не сулила сделать его великим человеком. Он мечтал о более широком поприще славы; в нем явно сказывалось, по словам Фонвизина, "притязание играть первенствующую роль в политической системе Европы, оспаривать первенство у Франции, возвеличенной счастливыми революционными войнами". В излишней самоуверенности Александр слишком торопился "играть роль в Европе". Он воображал себя великим полководцем. Но мог ли им быть тот, кто все воинское искусство видел в парадах, кто из всей военной тактики Наполеона заимствовал лишь эполеты тамбур-мажоров? Говорят, что он проявлял личную храбрость. Так, по крайней мере, свидетельствуетъ Жозеф де-Местр, и позднее Шишков. Но соперничество с Наполеоном на поприще брани привело лишь к поражению Александра. Его боевая слава померкла, не успев расцвесть, на полях Аустерлица, что весьма чувствительно отзывалось на собственном самолюбии.

В то же время Александр знал о тех оппозиционных настроениях, о тех мнениях, которые вращались в обществе и о которых ему, между прочим, сообщала вдовствующая императрица в письме от 18 апреля 1806 г. Она констатирует, что недовольство существует и в столицах, и в провинции. Публика, "не видя государя в ореоле славы, критикует вольно". Еще одно проигранное сражение, и империя окажется в опасности. Россия утратила свое былое влияние в международной политике. "Кто знает, что в это время делается в Петербурге!" сказал, по словам де-Местра, кто-то из придворных после Аустерлица, и этого достаточно, чтобы Александр скакал в Петербург. А здесь, как сообщает Стединг, 28 сентября 1807 г. говорят даже о заговоре, о возведении на престол Екатерины Павловны. Конечно, все это были вздорные слухи, показывающее, однако, некоторый поворот в обществе по отношению к Александру. И не даром появление Аракчеева де-Местр объясняет внутренним брожением: Александр захотел "поставить с собой рядом пугало пострашней"...

Французский историк Вандал так охарактеризовал значение Тильзита: это "искренняя попытка к кратковременному союзу на почве взаимного обольщения". Трудно, конечно, сказать, насколько искренен был Александр в своем обольщении Нaпoлеоном; насколько искренен был он, когда говорил Савари: "Ни к кому я не чувствовал такого предубеждения, как к нему (т. е. Наполеону), но после беседы... оно рассеялось, как сон". Можетъ быть, здесь сказывалось то "в высшей степени рассчитанное притворство", о котором упоминает Коленкур и которое в области дипломатии у Александра доходило до виртуозности. В этом, по видимому, солидарны все современники. "Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен!.. это – истинный византиець... тонкий, притворный, хитрый», сказал Наполеон уже на острове Святой Елены во время своего заточения. "В политике, — писал шведский посол в Париже, –Александр тонок, как кончпк булавки, остер, как бритва, и фальшив, как пена морская". "Искренний, как человек, Александр был изворотлив, как грек, в области политики" – таков отзыв Шатобриана. И действительно, в международной дипломатии, где искренность всегда затушевана политическим расчетом, характер Александра І чрезвычайно подходил. И, быть можетъ, он очень тонко вел свою линию от Тильзита до 1812 года.

Это была выжидательная неопределенность: "изменятся обстоятельства, можно изменить и политику". Пока же союз с Наполеоном был неизбежен (по крайней мере для авторитетного положения Александра в европейских делах). Этим только и следует объяснять его новую французскую политику, а вместе с тем и либеральные начинания эпохи Сперанского. Конечно, Александр никогда серьезно не думал осуществлять широкие замыслы последнего, весьма скептически относившегося к конституционным мечтаниям "на словах". Хотя Сперанский и говорит о своем проекте 1809 г., что он был "принят как руководящее начало действия и как неизменная норма всех предстоящих и желательных преобразований, однако, в действительности Александр отнюдь не был склонен поступаться прерогативами монарха. Он жаловался впоследствии де-Санглену: "Сперанский вовлек меня в глупость". Ему нужны были лишь практические меры Сперанского, так сказать, минимальная реформа, которая придала бы некоторую хотя бы стройность "безобразному зданию империи". В этих реформах была слишком осязательная потребность в виду предвидения неизбежного столкновения России с Францией.

Не все обладали в достаточной степени этой политической прозорливостью, не все понимали и политику Александра, которая в своих конкретных проявлениях в связи с континентальной системой затрагивала материальные интересы господствующего класса. Первоначально имя Наполеона не вызывало в России "ненависти"; многие из политических консерваторов как Карамзин, скорее готовы были его приветствовать за то, что он "умертвил чудовище революции". Но затем Наполеон сам делается "исчадием" революции, носителем революционных принципов. Для правящего дворянства все либеральные реформы являются также порождением революционного духа. Вот почему и Сперанский в консервативных кругах вызывал такое негодование. "Не знаю, – говорит Вигель, – разве только смерть лютого тирана могла бы произвести такую всеобщую радость", как падение Сперанского. Александр недостаточно учитывал первоначально оппозиционное дворянское настроение: он думал весельем в столицах парализировать "уныние", о котором говорили противники Наполеона. Александр боялся дворянства, так как ему неоднократно напоминали о дворцовых событиях 1801 г. "Ужасные события вашего воцарения поколебали трон", говорила, например, Мария Федоровна в цитированном выше письме. Александр относился подозрительно даже к патриотическому движению в дворянстве, что особенно ярко проявилось в период Отечественной войны. Несмотря на эти опасения, Александр должен был последовать советам, которые давал ему Ростопчин еще в 1806 г.: разжечь в дворянстве "паки в сердцах любовь, совсем почти погасшую в несчастных происшествиях". Либерализму была дана окончательная отставка.

Правда, в дипломатии либерализм как будто бы еще господствует. Призывая Штейна в Россию в начале 1812 г., ее император пишет: "Решительные обстоятельства должны соединить... всех друзей человечества и либеральных идей... Дело идет... спасти их от варварства и рабства". Но ведь все это было лишь внешним прикрытием, как и все аналогичные заявления европейских правительств, говоривших о возвращении свободы, обещаний конституций "сообразно с желанием" народа. Это было одно из знамен для борьбы с Наполеоном, которым при известных случаях пользовался Александр. Совершенно так же самые заядлые крепостники, вроде графа Ростопчина, в обращении к народным массам говорили о крестьянской свободе. В сущности говоря, и правительственные манифесты обещали эту свободу. Как иначе было бороться против наполеоновских прокламаций! Во всяком случае в эту пору "решительный язык власти и барства более не годился и был опасен", как метко заметил ростовский городской голова Маракуев.

В период Отечественной войны, в эту тяжелую для России годину Александр проявил большую твердость, удивившую отчасти и современников, и историков. Как писал А.Пыпин: "Обыкновенно нерешительный и переменчивый, не находивший в себе силы одолевать препятствия", Александр в это время "удивил своим твердым стремлением к раз положенной цели". Но упрямство и сила воли далеко не синонимы. Первая черта скорее признак слабохарактерности. Но обычное суждение о нерешительности Александра, о его уступчивости, как мы уже старались показать, действительно, может быть оспариваемо! В Александре была большая доля упрямства, желания во что бы то ни стало настоять на своем. Если он бросался из стороны в сторону, то это не потому, что искренно верил последовательно то в прогресс, то в реакцию. Как у тонкого политика, у него все было построено на расчете, хотя, быть может, часто этот расчет и был ошибочен: жизнь народа, жизнь общества не укладывается в математическия рамки. Жизнь подчас путала все расчеты.