dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 19 Ноября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы История Александр І - политик, правитель, личность. Часть 1

Александр І - политик, правитель, личность. Часть 1

Александр І - политик, правитель, личность. Часть 1

Мы продолжаем публикацию ряда статей, посвященных исследованиям и анализу различных аспектов войны 1812 года, ее подоплекам, ключевым персоналиям и событиям.

"Лишь будучи активным участником событий, можно сыграть действенную роль".

Антуант де Сент-Экзюпери

Эти слова известного писателя и мыслителя ХХ века не случайно были выбраны в качестве своеобразного эпиграфа для серии последующих материалов, посвященных рассмотрению событий и процессов, связанных с Отечественной войной 1812 года. Действительно, в нашем недалеком прошлом при изучении историии "идеологически верным" было придерживаться принципа верховенства общественного над частным, коллектива над личностью и именно с таких позиций рассматривать все происходящее в тот или иной отрезок времени. Однако, по нашему мнению, это несколько неверно. Ведь, следуя еще одному изречению, "общество – это конкретные люди, у них конкретны интересы, свои радости и драмы, свои представления о жизни, ее действительных и мнимых ценностях". Для полного и неупрежденного понимания сущности глобальных явлений в истории человечества в общем прежде всего необходимо понять конкретного человека, войти в мир его интересов, потребностей, ожиданий, постичь мотивацию его действий. Словом, увидеть в нем личность.

Да, временами социальные мыслители преувеличивали роль личности, прежде всего государственных деятелей, полагая, что чуть ли не все решается выдающимися людьми. Цари, политические вожди, полководцы якобы могут управлять и управляют всем ходом истории, как своего рода кукольным театром. Но при этом не следует забывать, что роль личности велика в силу особого места и особой функции, которую она призвана выполнять. Современная философия истории ставит историческую личность на подобающее ей место в системе социальной действительности, указывая что она может сделать в истории, а что не в ее силах.

За всю многовековую историю человечества произошло огромное множество событий, и всегда они направлялись различными по своему моральному облику и разуму личностями: гениальными или тупоумными, талантливыми или посредственными, волевыми или безвольными, прогрессивными или реакционными. Став по воле случая или в силу необходимости во главе государства, армии, народного движения, политической партии, личность может оказывать на ход и исход исторических событий разное влияние: положительное, отрицательное или, как это нередко бывает, и то и другое. Поэтому далеко не безразлично, в чьих руках сосредоточивается политическая, государственная и вообще административная власть.

Всемирно-исторические личности являются не только практическими и политическими деятелями, но и мыслящими людьми, духовными руководителями, понимающими, что нужно и что своевременно, и ведущими за собой других, массу. Но трагедия всемирно-исторических личностей состоит в том, что "они не принадлежат самим себе, что они, как и рядовые индивиды, суть только орудия Мирового духа, хотя и великое орудие". Судьба, как правило, складывается для них несчастливо.

В процессе исторической деятельности с особой остротой и выпуклостью выявляются и сильные, и слабые стороны личности. И то и другое приобретает порой огромный социальный смысл и оказывает влияние на судьбы нации, народа, а порой даже и человечества. Как бы гениальна ни была историческая личность, она в своих поступках определена сложившейся совокупностью общественных событий.

Исходя из такого понимания роли личности в истории, предлагаем уважаемым читателям ознакомиться с особенностями биографии, образования, социальной и политической активности ключевых фигур Отечественной войны 1812 года и начнем с характеристик персоналии императора Российского Александра І.

По словам известного историка конца ХІХ-начала ХХ вв. С.П.Мельгунова, именно сопоставление двух личностей – Наполеона и Александра – невольно напрашивается, когда мысль переносится к эпохе Отечественной войны. Им обоим суждено было стать центральными фигурами в исторической борьбе, наполнявшей собой страницы летописи первой четверти ХІХ столетия. Судьба сделала их соперниками в первенстве на ту мировую роль, которую каждому из них хотелось играть в Европе. Правда, военный гений Наполеона мог как бы бросать вызов судьбе; Александру предстояло идти лишь по нити событий, с неизбежной последовательностью развивавшихся одно из другого. Но, конечно, и на эту цепь событий накладывали свой отпечаток индивидуальность Александра, его мечты и надежды, взлелеянные им в тайниках души.

История давно уже сделала из императора Александра І своего рода историческую загадку: "Сфинкс, не разгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь", сказал еще князь П.А.Вяземский об Александре. И в самом деле, как объяснить "противоречия", которыми так богата вся его деятельность? Как объяснить удивительное совмещение "благородных" принципов ранних лет с позднейшей жестокой аракчеевской практикой? Дано не мало уже объяснений этой непонятной и сложной психики соперника Наполеона, вызывавшего самые противоречивые характеристики со стороны современников. Историография второй половины ХІХ века как бы реабилитировала перед потомками личность российского императора. "Мы примиряемся с его личностью потому, – писал академик Императорской Академии наук А.Пыпин в своих очерках "Общественное движение", – что в источнике его недостатков находим не дурные наклонности, а недостаток воспитания воли и недостаток понимания отношений, что в глубине побуждений его лежали часто наилучшие стремления, которым недоставало только школы и благоприятных условий". Александр был "одним из наиболее характеристических представителей" своего времени: "Он сам лично делил различные настроения этого времени, и то брожение общественных идей, которое начинало тогда проникать в русскую жизнь, как будто отражалось в нем самом таким же нерешительным брожением. Так, сперва он мечтал о самых широких преобразованиях, о каких только думали самые смелые умы тогдашнего русского общества: он был либералом, приверженцем конституционных учреждений... в другое время, смущаясь перед действительными трудностями и воображаемыми опасностями, он становился консерватором, реакционером..." Теми "трудными положениями", которые ставила Александру сама жизнь, А.Пыпин в значительной степени готов был объяснять двойственность и неуверенность в характере Александра. Он был всегда искренен, когда в одно и тоже время колебался между двумя совершенно различными настроениями. Та "периодичность воззрений", которую отмечает его современник австрийский дипломат Клемент фон Меттерних, не являлась выражением какого-то сознательного лицемерия. Его внутренние тревоги даже в пepиoд реакционной политики показывают в нем не бессердечного лицемера или тирана, каким его нередко изображали, а человека заблуждавшегося, но способного вызвать к себе сочувствие, потому что во всяком случае это был человек с нравственными идеалами. Еще более теплую характеристику Александра І дал академик В.О.Ключевский в своем "Кратком пособии по русской истории": "Александр был прекрасный цветок, но тепличный, не успевший акклиматизироваться на русской почве: он рос и цвел роскошно, пока стояла хорошая погода, наполняя окружающую среду благоуханием, а как подула северная буря, как настало наше русское осеннее ненастье, этот цветок завял и опустился". Александр был воспитан в политических идиллиях, у него не было необходимого "чутья действительности", и те "слишком широкие мечты", с которыми он вступил в правительственную деятельность, разбились о встреченные препятствия, о незнание практической жизни. Неудачи вызывали утомление и раздражение".

Таков был "коронованный Гамлет", как назвал Александра русский писатель, публицист и философ А.И.Герцен. В духе этой прежней историографии характеризует Александра и автор его биографии профессор Н.Н.Фирсов. Александра нельзя изображать, как "двуличного деятеля, как хладнокровного хитреца". Это была сложная, хрупкая психическая организация. Александр явился "моральной жертвой русской истории XVIII века, точнее – истории русского престола". Это – жертва среды; это – монарх, "морально не вынесший самодержавной власти, унаследованной им при помощи дворцовой революции со смертельным исходом для царствующего государя". Физическая гибель Павла повлекла за собой моральную гибель Александра. "Вечное терзание совести" надломило хрупкую психическую организацию. Поэтому судьба Александра полна самого "трогательного драматизма". "Я должен страдать, ибо ничто не в силах уврачевать мои душевные муки", говорил он. И Александр страдал, но изверившись, все-таки не перестал видеть в "благородных принципах" идейную красоту, и они продолжали сохранять в его глазах известное эстетическое значение. Он "сохранил их в глубине своей души, лелея и оберегая от постороннего влияния, как тайную страсть, которую он не решался раскрыть перед обществом, не способным постичь ее".

Однако как проникнуть взором историка в то, что оберегается, как тайная страсть, в сферу "мистических созерцаний и покаянных молитв"? Слишком уж субъективен будет при таких условиях психологический анализ исторических деятелей. Быть может, современная скептическая историография в своем "иконоборстве" понижает "величавость истории и стирает с нее блеск поэтической действительности", но зато она оперирует только реальными фактами. И число таких фактов, входящих в оборот исторических изысканий, с каждым годом увеличивается. Когда А.Пыпин писал свой очерк, он должен был сделать оговорку, что "подробности истории Александра еще слишком мало известны" для того, чтобы определенно объяснить резкие "противоречия", с которыми мы постоянно встречаемся и в характере Александра, и в его деятельности, и в отзывах о нем современников. Но многое из того, что прежде было неясным, достаточно вырисовывается уже на фоне новых изысканий. И, быть может, прежде всего та искренность Александра, в которую веровала прежняя историография, значительно потускнела под скальпелем современного исторического анализа; и все рельефнее под одним выступает та оборотная сторона медали, которая омрачала на первых же порах "дней александровых прекрасное начало". Многие из отрицательных черт Александра, отмеченные современниками, найдут себе конкретное подтверждение в действительности, очень далекой от осуществления "благородных принципов" и идеальных мечтаний в юной молодости.

Мы не будем останавливаться на подробностях воспитания Александра. Это "заботливое" воспитание согласно всем правилам тогдашней философской педагогики действительно чрезвычайно мало содействовало выработке сознательного и вдумчивого отношения к гражданским обязанностям правителя: Александра, по меткому выражение В.О.Ключевского, как "сухую губку, пропитывало дистиллированной и общечеловеческой моралью", т.е. ходячими принципами, не имеющими решительно никакого отношения к реальным потребностям жизни. В лице своей бабки он видел, как модные либеральные идеи прекрасно уживаются с реакционной практикой, как, не отставая от века, можно твердо держаться за старые традиции. От своего воспитателя, республиканца Фредерика Сезара Лагарпа он в сущности воспринимал то же уменье сочетать несовместимое – либерализм со старым общественным укладом. Лагарпа по справедливости можно назвать "ходячей и очень говорливой французской книжкой", проповедававшей отвлеченные принципы и в то же время старательно избегавшей касаться реальных язв, разъедавших государственный и общественный организм России. Республиканский наставник в практических вопросах был в сущности консерватором, отговаривавшим позже императора от коренных реформаторских поползновений. Его идеалом было "разумное самодержавие". Как республиканство Лагарпа уживалось и мирилось с деспотическим правлением, так и теоретическое вольнодумство Александра, вынесенное из юных лет, было очень далеко от искреннего либерализма. В этом отношении Александр был типичным сыном своего века, когда отвлеченное вольтерьянство самым причудливым образом соединялось с ухищренными крепостническими тенденциями. Это характерная черта эпохи. В "Азбуке изречений", составленной Екатериной ІІ, Александр вычитывал прописную мораль: "по рождению все люди равны"; в ходячих сентенциях Лагарпа ему открывались и другие непререкаемые догматы французских просветителей, и никто не проявлял в задушевных разговорах такой "ненависти" к деспотизму и "любовь" к свободе, как Александр в юношеские годы. Он давал клятвенное обещание "утвердить благо России на основании непоколебимых законов", вывести несчастное отечество со стези страданий путем установлений "свободной конституции". Он считает "наследственную монархию установлением несправедливым и нелепым, ибо неограниченная власть все творит шиворот-навыворот". "Я никогда не привыкну царствовать деспотом". Единственное "мое желание, – говорит он Лагарпу в 1797 г., – предохранить Россию от поползновения деспотизма и тирании". Лагарп "в течении целого года" не слышал от Александра слов "подданные и царство", он говорит о русских, называя их "соотечественники" или "сограждане" и т. д. Таков Александр юноша в своих интимных беседах и мечтах... Но не забудем, что в это время ничто не могло снискать Александру большей популярности, как подобные признания...

Если через Лагарпа Александр приобщался к "лакомствам европейской мысли", то через другого его воспитателя М.Н.Муравьева в него усиленно внедрялось сентиментально-романтическое чувство, столь же характерное для эпохи. Напрасно в этом сентиментализме искать искренних эмоций. Их не могло быть, так как характерная черта сентиментализма именно "беспредметная чувствительность". Самые ничтожные причины вызывают аффект, завершающийся слезоизливанием. Люди способны сидеть часами в глубокой меланхолической задумчивости, плакать, как Карамзин, когда сердцу "очень весело". Иногда совершенно непонятно, откуда только у современников могла являться эта слезотечивость. Происходит шумный праздник в Смольном институте. Гремит музыка, кругом иллюминация, на сцене веселый балет – и все плачут, как сообщает Карамзин своему другу Дмитриеву. Этот ухищренный сентиментализм, в свою очередь, прекрасно уживался с барственным укладом жизни. Любопытно, что сентименталисты были по преимуществу и крепостниками. И даже Аракчеев, отличавшийся редкой жестокостью, истязавший своих крестьян, собственноручно вырывавший усы у солдат во время смотра, весьма склонен был к сентиментальной чувствительности: он мог прослезиться при чувствительном рассказе и любил на ряду с самой изысканной порнографией почитать книжку "О пользе слез" и т. д.

Детство приучило и Александра к этой чувствительности. Муравьев развивал перед ним свои сентиментально-дидактические идиллии о любви к человечеству. И Александр любил в духе модного сентиментализма мечтать о сельском уединении, восторгаться полевым цветком, бытом поселян. Сельский пейзаж легко вызывал в нем разговоры о бренности и суетности жизни, и он выражал охоту далее уступить "свое звание за ферму". Я "жажду лишь мира и спокойствия", писал он Лагарпу в 1796 г. Можно было бы подумать, что инертность натуры заставляет мечтать о "ленивых досугах спокойной жизни". Этой инертности отнюдь не было у Александра, как мы отчетливо увидим дальше. Не было и той "особенной глубины", которую видела Екатерина в природе своего внука. Его чувствительность была скорее наносного характера, как вся позднейшая мистика. Он сохранял чувствительность до конца жизни, и в нем она уживалась так же, как и у других, с проявлением большой подчас жестокости. Александр – "сама добродетель", говорит о нем та же Екатерина. Однако эти обычные суждения о личной мягкости Александра в значительной степени опровергаются его поступками. Он горько плачет, когда И.И.Дмитриев докладывает ему о жестоком обращении помещицы с дворовой девкой: «Боже мой! Можем ли мы знать все, что у нас делается", с горечью воскликнет он. Но затем он узнает, что генерал Тормасов келейно наказал розгами дворового Кириллова, который позволил себе на Тверском бульваре в Москве произнести "неприличные слова" насчет помещиков. "Неприличные слова" заключались в разговоре о вольности и независимости крепостных людей. Александр вознегодует на слабость Тормасова: за "столь буйственный и дерзновенный поступок следовало наказать наистрожайшим образом и публично". Александр будет рыдать в объятиях Магницкого, когда тот докладывал о состоянии, в котором пребывает Казанский университет; он будет проливать "обильные слезы" в назидательной беседе с европейской пифией баронессой Крюденер; его лицо оросится слезами в беседе с прибывшими в Петербург квакерами и т. д. Онъ будет выслушивать проповеди "искупителя" – скопца Кондратия Селиванова, и тут же, вопреки решению военного суда, прикажет наказать солдат-скопцов батогами. Когда до императора дойдет известие об усмирении Аракчеевым в 1819 г. бунта в чугуевских военных поселениях, –усмирении, во время которого многие умерли под шпицрутенами, Александр в ответном письме всецело одобрит своего друга и выскажет лишь сожаление о тех волнениях, которые должна была претерпеть "чувствительная душа" Аракчеева. Когда ему будут говорить о вреде военных поселений, он скажет свою знаменитую фразу: "они будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова".

Как, однако, характерны эти мелкие штрихи для характеристики его светлого идеализма. Приходится поверить генералу С.А.Тучкову, отмечавшему прирожденную жестокость Александра. Но он умел скрывать свои наклонности. Если "прекрасная Като", как называл Екатерину Вольтер, обладала редким даром обольщения людей, то, быть может, ее внук обладал им еще в большей степени. Уже в детстве он был необыкновенно "обходителен". Это – "редкий экземпляр красоты, доброты и смышлености", писала о нем Гримму Екатерина ІІ. "О! Он будет любезен, я в этом не обманусь" – эти слова относились к трехлетнему Александру. И действительно, он умел подходить к людям, умел им внушить по первому впечатлению симпатии и даже восторг. "Это сущий прельститель", сказал о нем Сперанский. Это "привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним", повторил то же Наполеон Меттерниху. Привлекательная наружность Александра сама по себе уже вызывала такое обольщение и особенно среди женщин. Его "грациозная любезность", его "умелая почтительность", "величественный вид", "бесчи¬сленное множество оттенков" в голосе и манеры, отмечаемые гра¬финей ІІІуазель, чудные, красивые "позы античных статуй", "глаза безоблачного неба", – все это придавало внешнее обаяние его фигуре. Система воспитания и условия, при которых протекали юные годы, лишь изощрили эти природные черты. Он поражал своей "обходительностью" в три года, когда воспитание и среда не могли еще оказать влияния. Затем ему пришлось пройти хорошую школу угождения властолюбивой бабке и подозрительному отцу. И тут помог воспитатель, опытный царедворец Н.И.Салтыков. Александр прекрасно умел лавировать между салоном Екатерины и гатчинской казармой Павла. Ему приходилось жить "на два ума, –говорит Ключевский, – держать две парадные физиономии". Это, правда, была хорошая школа скрытности и неискренности, но школа, которую легко было пройти Александру: и в салоне и в казарме он чувствовал себя как дома, От перемены он отнюдь не попадал в "страдательное положение", и тяжелая "служба" при Павле не могла надломить его "восторженной и благородной натуры". Как ни странно, но восторженный поклонник просветительной философии был страстный любитель всякого рода фронтовых обязанностей. Очевидно, это была врожденная, наследственная черта, — черта, отличавшая деда и дошедшая до нелепых пределов при отце. Эту любовь к "милитаризму" в юные годы отмечает нам и воспитатель Александра Протасов в 1793 г. Александр жалуется Лагарпу, что при Павле "капрал" предпочитается человеку образованному и полезному, но и сам предпочитает Аракчеева любому из своих друзей.

Любовь к военным экзерцициям Александр сохранил на всю свою жизнь, уделяя им наибольшее время, и она, в конце-концов, обращается действительно в "парадоманию". Молодой царь в период мечтаний о реформе, одинаково занят и своими фронтовыми занятиями. Так, в 1803 г. он дает свое знаменитое предписание: при маршировке делать шаг в один аршин и таким шагом по 75 шагов в минуту, а скорым по 120 "и отнюдь от этой меры и каденсу ни в коем случае, не отступать». Генерал С.А.Тучков в своих записках дает очень яркую картину казарменных наклонностей Александра, когда в 1805 г. автор записок попал в Петербург. Его двор, рассказывает Тучков, "сделался почти совсем похож на солдатскую казарму. Ординарцы, посыльные, ефрейторы, одетые для образца разных войск солдаты, с которыми он проводил по нескольку часов, делая заметки мелом рукою на мундирах и исподних платьях, наполняли его кабинет вместе с образцовыми щетками для усов и сапог, дощечками для чищения пуговиц и других подобных мелочей". Беседует император с Тучковым на тему, что ружье изобретено не для того, чтобы "им только делать на караул", и вдруг разговор сразу прерывается, так как он увидел, что гвардия при маршировке "недовольно опускает вниз носки сапогов". "Носки вниз!" закричал Александр и бросился к флангу. Император целыми часами в это время мог проводить в манеже, наблюдая за маршировкой: "он качался беспрестанно с ноги на ногу, как маятник у часов, и повторял беспрестанно слова: "раз-раз" – во все время, как солдаты маршировали". В то же время Александр тщательно смотрел, чтобы на мундире было положенное число пуговиц, зубчатые вырезки клапанца заменяет прямыми и т. д. Помимо Тучкова имеется не мало и других аналогичных свидетельств. Александр – в этом отношении совершеннейший отец. Он всегда готов заниматься смотрами: даже в Вильне в июне 1812 г. разводы занимают первое место. На смотрах Александр видит только наружность: стойку, вытянутый носок, неподвижность плеч, параллелизм шеренг, как сообщает позднее – в 1820 г. – генерал Сабанеев, сам большой фронтовик. В.И.Бакунина рассказывает, в своих воспоминаниях, как 13 января 1812 г. арестовываются все офицеры третьего батальона полка гвардии за "плохую маршировку". Был сильный мороз, и офицеры озябли... Какая же разница между Павлом и Александром? Хорошо известен случай, столь сильное впечатление произведший на И.Д.Якушкина, в 1814 г., когда Александр бросился с обнаженной шпагой на мужика, пробежавшего через улицу перед лошадью императора, готовившегося отдать честь императрице. Блестящий маневр по всем правилам искусства не удался, и это взорвало всегда столь сдержанного Александра. Чем дальше, тем больше. И в конце-концов "разводы, парады и военные смотры были почти его единственные занятия" (Якушкин). Они настолько поглощали его, что в 1824 г., узнав о смерти дочери своей Софьи Нарышкиной, он заливается слезами, но, тем не менее, отправляется на учение и, только окончив его, поехал поклониться праху умершей... Вероятно, и военные поселения, достигшие под аракчеевской палкой изумительных совершенств в делах военных экзерциций, Александр любил преимущественно за эту сторону, которая так радовала его душу. Константин Павлович, большой любитель "гатчинской муштры" и аракчеевской шагистики, искренно восторгавшийся теми "штуками", которые на смотрах проделывала фран¬цузская армия, и тот ужасался теми крайностями, к которым приводило увлечение Александра фронтом. В 1817 г. он выразил даже уверенность, что гвардия, поставленная на руки ногами вверх, а головой вниз, все-таки промарширует – так она вышколена и приучена танцевальной науке.