dc-summit.info

история - политика - экономика

Четверг, 18 Октября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Темы История Три Софии Всеслава Полоцкого: взгляд из Киева

Три Софии Всеслава Полоцкого: взгляд из Киева

Юбилейная монета Белоруссии с изображением Всеслава Брячиславовича
Киевский Софиевский собор
Полоцкий Софиевский собор

Окутанный сказочной дымкой мистической загадочности исторический образ полоцкого князя Всеслава Чародея зачастую осмысливается в научной литературе как воплощение некоего авантюризма. О его оборотистости и вправду шла молва на Руси, слагались предания. Этой сомнительной славе он во многом обязан столь же сомнительному по своему происхождению «Слову о полку Игореве», которое и является главным источником представлений о чародействах Всеслава.

По мнению Б. В. Сапунова, для автора «Слова...», мировоззрение которого было «двоеверным» (одновременно языческим и христианским), Всеслав есть взаправдашний колдун, оборотень с вещей душой, и поэтому в нём с симпатией говорится именно о превращениях князя-волхва. Повесть временных лет — грандиозное произведение старокиевского летописца конца XI века — приписывает рождение этого князя волхвованию, ибо, по свидетельству последнего, когда его мать родила, на голове младенца заприметили некое пятно: «бысть ему язвено на главе его». Волхвы посоветовали Всеславовой матери наложить на эту язву чудодейственную перевязь: «рекоша бо волсви матери его: «Се язвено навяжи на нь, да носить е до живота своего», еже носить Всеславъ и до сего дне на собе; сего ради немилости въ есть на кровопролитье».

После смерти своего отца Брячислава Всеслав в 1044 году стал полновластным властителем полоцкого престола. Триумф его восхождения на княжение омрачило известие о строительстве в Новгороде сыном Ярослава Мудрого Владимиром храма Святой Софии. В огне пожара, вспыхнувшего в Новгороде в марте 1045 года, сгорел деревянный храм новгородской Софии. Владимир Ярославич, следуя примеру отца, немедленно приступил к возведению в Новгороде каменной Софии. Заложенный им в 1045 году храм был возведён, как свидетельствуют материалы историко-архитектурных исследований, по образцу Софийского собора в Киеве.

Новгородский князь тем самым стремился возвысить статус Новгорода до уровня титулярной архиепископии. Этой цели было подчинено и создание церковного предания о передаче Ярославом Мудрым в дар Новгороду ко дню освящения тамошнего Софийского собора так называемых Корсуньских ворот работы византийских мастеров второй половины VIII — начала IX века, якобы привезённых в Киев ещё Владимиром Святославичем из Крыма в качестве «трофеев новой веры». Эта позднего происхождения легенда была обязана своим появлением желанию утвердить право Новгорода на роль второго по значению сакрального центра Руси.

Киевский Софиевский собор

Всеслав был наслышан о величии и неземной красоте Софийского собора в Киеве, возведённого Ярославом Мудрым в 1040-х годах. Говоря словами первого русского по происхождению митрополита Иллариона, церковь «дивна и славна всвмъ округъниимъ странамъ, яко же ина не обрящется въ всемь полунощи земнймь от въстока до запада». Киевская София уподобляется старокиевскими книжниками храму Соломона в Иерусалиме. Вот почему Повесть временных лет, сообщая о строительстве в Киеве храма Святой Софии, сравнивает Ярослава с Соломоном, устами которого исходит мудрость.

Строитель Иерусалимского храма был образцом средневекового властителя, самым мудрым из царей. Наверное, потому и киевский князь Ярослав Владимирович остался в культурной памяти восточнославянских народов под именем Ярослава Мудрого. Сравнивая Ярослава с библейским царём Соломоном, Илларион тем самым, как справедливо отмечает И. Н. Данилевский, «подчёркивал, что Ярослав сделал в Киеве то же, что Соломон в Иерусалиме: построил новые крепостные стены с четырьмя воротами и в центре «города» — величественный храм. Следовательно, Золотые ворота в Киеве в сознании их строителей имели своим прототипом не только Константинополь, но и Иерусалим. Отсюда понятно, почему они были не только и не просто главными, парадными, но и Святыми (иногда так и назывались современниками). В них, как предполагалось, Иисус Христос войдёт в Киев — как Он входил когда-то в Иерусалим — в конце времён и благословит стольный град и землю Русскую».

Святая святых средневекового Киева — Софийский собор стал материальным воплощением политико-идеологических представлений древнерусского общества о сущности мироздания, о значении и верховенстве великокняжеской власти и, в свою очередь, главенства Киева как её природного вместилища. В Византии уже со времён правления императора Юстиниана (527-565) идее софийности отводилась главная роль в обосновании теократической концепции императорской власти как имитации власти Бога. Подобно Юстиниану, строитель Софии киевской — князь Ярослав Владимирович также стремился этим грандиозным строительством возвысить значение великокняжеской власти, величие государства и его столицы, равноправной Царьграду.

Эти устремления властителя киевского престола не остались без внимания современников. Этот город поражал их воображение мощными укреплениями, блеском монументальных церковных и светских сооружений, золотым сиянием куполов храма Святой Софии. Древнерусские летописцы называли его «совершенством красоты, радостью земли», а западные хронисты, что весьма характерно, — соперником константинопольского скипетра и славным украшением Греции.

Полоцкий Софиевский собор

Вот почему и Всеслав, утвердившись в Полоцке, в первую очередь развернул в своей столице грандиозное строительство. Вскоре и над Двиной засияли золотые купола величественного Софийского собора. Находка 1977 года древнерусской надписи на камне в основании Софии полоцкой и её палеографические особенности позволили Т. В. Рождественской и В. А. Булкину уточнить дату основания полоцкого собора, которую, по их мнению, следует относить к середине 1050-х годов. Донатор полоцкого собора не был пассивным наследователем одноимённых киевского и новгородского храмов. Этим строительством он бросил смелый вызов сильным соседям. По мнению Г. К. Вагнера, «Полоцкое «изгойное» княжество вообще заметно обособилось от Киева, тем более от Новгорода, и если князь Всеслав счёл необходимым построить в своей столице большой кафедральный собор, то это вовсе не было актом ориентации на сильного соседа, а, скорее, наоборот, жестом открытого противостояния ему... Можно сказать, что как Ярослав противостоял со своей Софией Константинополю, так Всеслав противостоял со своей Софией Киеву и Новгороду».

Взаимоотношения Всеслава с Новгородом и Киевом и вправду были враждебными. Внук Изяслава Полоцкого, отважного сына полоцкой княжны Рогнеды, сумевшего защитить её от меча Владимира, Всеслав упрямо воевал с внуками сына той же Рогнеды Ярослава Мудрого. На страницах поздних западнорусских летописей он изображён чуть ли не разбойником-анархистом. Однако чем же были обусловлены претензии полоцкого князя по отношению к северной и южной столицам Руси?

В 1065 году Всеслав начал войну с киевским князем Изяславом Ярославичем. Это было воспринято современниками как недоброе предзнаменование. Например, Новгородская Первая летопись отмечает: «Поча Всеславъ рать дрьжати: и на западе явися звезда велика». Рассказ Повести временных лет о начале Всеславовой рати также начинается с описания этого знамения: «В се же лето Всеславъ рать почалъ. В си же времена бысть знаменье на западе, звезда превелика, луче имущи акы кровавы, въсходящи с вечера по заходе солнечнемь, и пребысть за 7 дний. Се же проявляше не на добро, посемъ бо быша усобице многы и нашествие поганыхъ на Русьскую землю, си бо звезда бе акы кровава, проявляющи крови пролитье»".

Всеслав напал на Псков, а в следующем году захватил и ограбил Новгород, как сообщает Новгородская Первая летопись: «В лето 6574. Приде Всеславъ и възя Новъгородъ, съ женами и съ детми; и колоколы съима у святыя Софие. 0, велика бяше беда въ час тыи; и понекадила съима». Новгородский храм Святой Софии с его святынями, очевидно, и был главным объектом Всеславовых устремлений.

Своеобразной реминисценцией отчаянного похода Всеслава на Новгород в 1065 году является сообщение Ипатьевского летописного свода под 1180 годом, где в рассказе о полоцком князе Святославе Всеславиче сказано, что его дед принимал участие в походе на Новгород, где взял дарохранильницу и иную служебную утварь в соборе. Возможно, адресованные ему автором «Слова о полку Игореве» слова «оттвори врата Новуграду, разшибе славу Ярославу» и отражают характер этого «грабежа». Как уже отмечалось, фактическим строителем храма Святой Софии в Новгороде был сын Ярослава Владимир. Но «материальное обеспечение проекта», скорее всего, взял на себя его отец. Да и мать Владимира, княгиня Ингигерд-Ирина, принимала деятельное участие в строительстве храма и даже, согласно некоторым известиям, приняла здесь монашеский постриг. Возможно, Всеслав таким способом осквернил память о Ярославе Мудром в Новгороде.

Обида, нанесённая клану Ярославичей, была столь сильной, что последние не замедлили выступить в поход на полоцкого князя: «Ярославичи же трие, — Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, — совокупивше вой, идоша на Всеслава». Несмотря на лютые холода и неистовые ветра, войска, предводимые сыновьями Ярослава, овладели Минском, а с наступлением желанной весны одержали победу в решающей схватке с дружинами Всеслава на Немиге. Этому сражению летописец посвятил такие слова: «И бысть окча зла, и мнози падоша, и одолеша Изяславъ, Святославъ, Всеволодъ, Всеславъ же бежа». Это событие образно отозвалось в поэтических строках «Слова о полку Игореве», где кровавая битва сравнивается с жатвой:

На Немизе снопы стелють головами,

Молотят чепи харалужними,

На тоце живот кладут,

Веют душу от тела.

Немизе кровави брезе

Не бологом бяхуть посеяни,

Посеяни костьми Руских сынов.

Ярославичи между тем не спешили возвращаться в Киев. Разбив воинский лагерь на берегах Днепра под Смоленском, Изяслав со своими союзниками пригласил побеждённого, но не покорённого Всеслава к себе на переговоры: «целовавше крестъ честный къ Всеславу, рекше ему: «Приди к намъ, яко не створимъ ти зла». Он же, надеявъся целованью креста, перееха в лодьи чересъ Днепръ. Изяславу же в шатеръ предъидущю, и тако яша Всеслава на Рши у Смолиньска, преступивше крестъ. Изяславъ же приведъ Всеслава Кыеву, всади и в порубъ с двема сынома».

Вот тут и начинаются странности. Почему чародей, почти язычник, политический авантюрист Всеслав не задумался над такими «мелочами» и поверил в нерушимость присяги на кресте? Думаю, что полоцкий князь после «разграбления» Софии Новгородской полагал, что отныне он пребывает под особым покровительством креста. Новгородская Святая София была освящена в день Крестовоздвижения, обретения в Иерусалиме креста — того самого, на котором был распят Христос, — 14 сентября. Как отмечает М. Б. Плюханова, в Софийском соборе Новгорода подразумевалось некое особенное мистическое присутствие креста: «Будучи великой Христовой церковью, святая София не становилась от такого приурочения Крестовоздвиженской, но освящение её в великий праздник не могло быть случайным и означало специальную обращённость новгородцев к идее креста, мысленное созерцание креста Христова в св. Софии».

В эпоху Средневековья крест был едва ли не главным символом христианских добродетелей. В соответствии с византийской традицией, крест и образ Богородицы образовывали идеальный комплекс в символике христианского царства. Наделённый синтезирующей силой, способной объединить небесное и земное, крест символизировал дарованную христианством охрану и защиту. Традиция почитания креста, в частности обычай его целования во время скрепления договорных обязательств, отражала представления о законности и порядке.

Крест был символом христианских добродетелей. «Крест спас человечество, — по мнению философа Льва Карсавина, — христианина спасают добродетели, им символизированные, то есть сам крест, понятый в существе своём». В политической культуре и идеологии Киевской Руси крест выступал универсальным средством, способным и спасти, и освятить, и наказать.

Крестоцелование как символ скрепления соглашений между князьями было, как справедливо отмечает А. П. Толочко, «следствием убеждённости современников об ответственности князя только перед Богом и сородичами, но не перед законом и людьми».

Однако братья Ярославичи нарушили крестное целование и упрятали Всеслава в подземной киевской тюрьме-порубе. Кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы в 1068 году не разразилась «киевская революция». После бегства Изяслава из Киева Всеслав был освобождён киевлянами из поруба и возведён на княжеский престол: «и прославиша и среде двора къняжа». Статус Всеслава как киевского князя был сомнительным. Он не мог препятствовать разграблению великокняжеского двора, законным владетелем которого стал волею случая: «людье... дворъ княжь разъграбиша бещисленное множьство злата и сребра, кунами и белью». Для того чтобы придать легитимности властвованию полоцкого князя, летописец отмечает, что тот, находясь в Киеве, пребывал под покровительством креста. Немаловажным совпадением было то, что освобождение Всеслава произошло в день Крестовоздвижения Господнего 14 сентября. Бог явил Всеславу силу креста, благодаря чему тот и обрёл свободу. Сообщая о вокняжении Всеслава в Киеве, Повесть временных лет под 1068 годом содержит развёрнутую похвалу кресту.

«Слово о полку Игореве» освобождение Всеслава и утверждение его на киевском престоле приписывает чародейству и хитростям, к которым прибег полоцкий князь:

На седьмом веце Трояни

Вреже Всеслав жребий

О девицю себе любу.

Тъй клюками подпреся о кони,

И скочи к граду Кыеву,

И дошчеся стружием

Злата стола Киевского».

Большинство исследователей, пытаясь «реалистически» истолковать эти поэтические строки, напрямую связывают их с реальной исторической ситуацией, сложившейся в Киеве осенью 1068 года. Например, Д. С. Лихачёв утверждал, что «Всеслав пришёл к киевскому княжению в результате восстания киевлян, потребовавших у киевского князя Изяслава коней и оружия. Этим-то требованием киевлянами коней и воспользовался Всеслав... следовательно, «подпёрся» о те кони, которые дал киевлянам». Всеслав, по мнению учёного, «доткнулся» золотого киевского стола «стружием» — древком копья. Д. В. Айналов, понимая под «стружием» княжескую регалию типа скипетра, полагал, что Всеслав «овладел этой регалией, опёрся ею о княжеское сидение и сел на великокняжеском столе, имея её в руке».

Итальянский славист Риккардо Пиккио даже занялся поисками молодой девушки — «древнерусской Елены» (подобно Троянской), из-за которой будто бы и началась война между Ярославичами и полоцким князем. Однако в эпической балладе о Всеславе «Слова о полку Игореве» еле дует усматривать, скорее, не исторические реалии, а ассоциативно-художественную параллель с гомеровскими мотивами троянского коня, в метании Всеславом жребия на девицу — книжно-библейскую коннотацию образа города-девы, города-невесты. Как известно, в общественном сознании средневековой Руси Киев был богохранимым и богоспасаемым градом, и не случайно его называли «матерью градам Руским» и «Вторым Иерусалимом».

Всего семь месяцев просидел на киевском престоле избранник народа из Полоцка. О его деятельности в Киеве, к сожалению, ничего не известно. Можно лишь отметить, что Всеслав опирался на поддержку игумена Киево-Печерского монастыря Антония. Учитывая непререкаемыи духовный авторитет этого святителя, это значило много. Когда весной 1069 года Изяслав Ярославич вместе со своим тестем — польским королём Болеславом Храбрым вошёл в Киев, он обратил свой гнев на Антония Печерского: «нача гневатися Изяславъ на Антонья изъ Всеслава». Антоний вынужден был оставить Киев и уйти в Чернигов, где с великой радостью и честью был принят Изяславовым братом Святославом Ярославичем.

Всеслав не стал испытывать судьбу в битве с Изяславом и его могущественным польским союзником. Ночью он внезапно исчез из военного лагеря, который стал на пути продвижения войск противника не¬далеко от киевского пригорода — Белгорода. По образному выражению автора «Слова о полку Игореве»,

Скочи от них лютым зверем

В полуночи из Бела-града,

Обвейся сине мьгле.

Подобную картину бегства Всеслава из-под Киева рисует и Повесть временных лет в статье под 1069 годом: «Поиде Изяславъ с Болеславомъ на Всеслава; Всеславъ же поиде противу. И приде Белугороду Всеславъ, и бывши нощи, утаивъея кыянъ бежа из Белагорода Полотьску». Утром, когда люди узнали о бегстве Всеслава, они вернулись в Киев и созвали вече. Прислушавшись к его совету не пускать поляков в Киев, Изяслав оставил основные вооружённые силы Болеслава на подступах к Киеву, а сам налегке, вместе с польским союзником направился к стольному граду Руси. Впереди себя он выпустил отряд под командованием своего сына Мстислава. Тот, не дожидаясь отца, учинил кровавую расправу над сторонниками Всеслава: «И пришед Мстиславъ, исече кыяны, иже беша высекли Всеслава, числом 70 чади, а другыя слепиша, другыя же без вины погубив, не испытавъ».

В Синодальном списке Новгородской Первой летописи после сообщения о бегстве Всеслава в Полоцк эта информация дополняется следующим известием: «Въ то же лето, осень, месяца октября въ 23, на святого Якова брата господня, въ пятничи, въ чяс б дни, опять приде Все[слав] къ Новугороду; новгородци же поставиша пълъкъ противу ихъ, у Зверинця на Къземли; и пособи Богъ Глебу князю с новгородци. 0, велика бяше скця Вожяномъ, и паде ихъ бещисленное число; а самого князя отпустишя Бога деля». После чего в летописи появляется следующее загадочное сообщение: «А на заутрие обретеся крест честный Володимирь у святей Софие Новегороде, при епископе Фёдоре». В Софийской Первой летописи это известие представлено более подробно: «А заутра обреетеся крест князя Володимера в святой Софеи, его же взял бе князь Всеславъ ратию въ свяей Софеи». Любопытно, что ранее на страницах летописных текстов не сообщалось о том, что Всеслав во время «разграбления» новгородской Софии забрал с собою крест. Только несколько столетий спустя киевские и новгородские сообщения, объединившись в одну связную историю, поведают о том, что Всеслав, разграбив Святую Софию новгородскую, оказался на некоторое время под покровительством того самого креста, при помощи которого  ему удалось захватить власть в самом Киеве. Однако дальнейшие поражения, его изгнание из родного Полоцка и мытарства привели к утрате небесного покровительства, что впоследствии было осмысленно средневековыми книжниками как чудесное возвращение креста к Святой Софии новгородской. После мономаховых разорений Полоцкой земли в 1080-х годах престарелый Всеслав успокоился и тихо доживал свой век вплоть до смерти в 1101 году.

В глазах официальных Киева и Новгорода Всеслав Чародей был разбойником-авантюристом. Однако в своих нападениях на эти города он преследовал не только приземлённо-материальные интересы. Согласно тонкому наблюдению Плюхановой, нет ничего невозможного в том, что Всеслав, «выступавший по отношению к Киеву и Новгороду с позиций соответствующих летописей как разбойник-анархист, реализовал в своих разбойных нападениях какие-то специальные полоцкие претензии, не воспринятые современниками и совершенно забытые летописями». Основное содержание этих полоцких претензий, полагаю, определялось стремлением Всеслава возвысить статус Полоцка до уровня столицы, равноправной Киеву и Новгороду, и легитимизировать государственно-политическую независимость, или, как бы сказали теперь, суверенитет, Полоцкой земли.