dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 19 Ноября 2018

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Разделы Вера На пути к «Третьему Риму»: к предыстории поставления Патриаршего престола в Московском государстве

На пути к «Третьему Риму»: к предыстории поставления Патриаршего престола в Московском государстве

На пути к «Третьему Риму»: к предыстории поставления Патриаршего престола в Московском государстве

Несмотря на то, что в анналах истории вроде бы имеются четко очерченная дата поставления московского митрополита в сан Святейшего Патриарха, сам процесс признания нового патриархата растянулся далеко не на один год, а если же говорить о предыстории возникновения этого церковного института, то она занимает, по разным оценкам, от двух до полутора столетий. Чтобы понять, что собою представляли московские патриархи и почему история взаимоотношений русской православной церкви с государством почти всегда была достаточно сложной и неоднозначной, необходимо хотя бы вкратце в эту предысторию заглянуть.

Начало вселенской структуры христианской церкви приходится еще на время существования «Первого Рима»: в 451 году на Халкидонском соборе впервые документально фиксируется термин «патриарх» применительно к константинопольскому владыке церкви, хотя сама структура «сверхмитрополий», т.е. центров церковного авторитета, простиравших свое влияние на многие сотни епархий, исторически складывалась уже со II века н.э. Распространяясь в пределах могущественной Римской империи, институциализированная христианская церковь естественным образом вписывалась в пределы административных округов (диоцезов), провинций и макрорегиональных общностей (с конца III века н.э., после проведенной Диоклетианом реформы системы государственного управления и разбиения всей империи на четыре естественно сложившихся культурно-исторических региона во главе с «тетрархами», эти макрорегиональные общности были оформлены официально).

Логика исторического развития подсказывала формирование тетрархии и в рамках структуры христианских церквей, однако «Первый Рим» пал, передав бразды правления «Второму Риму», т.е. Константинополю, что выразилось в демонстративной отсылке в восточную столицу одним из варварских вождей Одоакром всех инсигний императорской власти правителей Западной Римской империи (случилось это не в 476 году после смещения последнего императора Западной Римской империи Ромула Августула, а в 480, после смерти «постпоследнего», номинального императора Юлия Непота).

Единственной внятной формой организации социального бытия на Западе оказалась «первопрестольная» римская церковь, в то время как сохранение Империи на Востоке обеспечило последнему исторический перевес в борьбе за патриаршие полномочия. В начале 6-го столетия византийский император Юстиниан в «кодексе своего имени» урегулировал отношения между ветвями древа церковной структуры, определив следующий порядок «предстояния» глав христианской церкви (sedenti patriarcharum): на первом месте располагался владыка церкви Св. Петра в Риме, на втором – патриарх с резиденцией в столичном граде Империи, после чего были названы Александрия, Антиохия и Иерусалим.

В IX веке окончательно сложилось учение о церковной пентархии и исключительном праве патриархов вышеуказанных городов на решение доктринально-догматических вопросов веры. Но в этом же столетии разногласия между папским престолом, сделавшим ставку на державу Карла Великого, и константинопольским патриархом (по умолчанию старшим на Востоке в силу своей близости к императорскому трону) дали первую глубокую трещину (поводом был догматический спор насчет формулы символа веры – так называемый спор о filioque, т.е. исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но и от Бога-Сына), которая и привела к великой схизме 1054 года. После взаимного анафемствования Римская церковь выпала из пентархической структуры (хотя папа римский до 2006 года включал в свою титулатуру формулу «Патриарх Запада»), а центральное место на христианском Востоке заняла фигура Вселенского Патриарха в Константинополе.

Однако уже через четверть века под ударами первой, сельджукской, турецкой волны, а затем крестоносных братьев-христиан, призванных на помощь в борьбе с исламскими супостатами (с памятным варварским взятием крестоносцами Константинополя в 1204 году и фактическим крушением имперской системы «Второго Рима») Византийская империя окончательно утрачивает историческую инициативу, а вместе с ней и перспективу, и переходит в состояние ползучей агонии. Она утрачивает практически все азиатские владения с территориями трех младших патриархий, а вскоре молодые и быстро крепнущие народы православного мира, богослужение в которых изначально разрешается на национальных языках, начинают отхватывать у Константинополя куски его партриаршего суверенитета, завоевывая право на автокефалию. Для славянских земель фигура византийского императора как гаранта общественной стабильности и выразителя и защитника принципов земной исторической справедливости постепенно утрачивает какой бы то ни было практический смысл, а параллельно с этим московская православная митрополия, долгое время соглашавшаяся считать себя послушной дочерью константинопольского патриарха, по мере укрепления московской государственности начинает осознавать свой особый статус в исторической реальности и вместе с ним – возможность особой миссии, бремя которой она была бы способна нести.

Катастрофа 1453 года, когда вторая, османская, волна турок навсегда покончила с тысячелетним царствованием Константинополя, имела множественные исторические последствия, в том числе, как ни парадоксально это звучит, укрепление, с одной стороны, позиций константинопольского патриарха на территориях бывшей Восточной Римской империи (самим туркам было выгодно держать у себя под рукой единый центр контроля над сильно поредевшим после османского завоевания христианским населением Ближнего Востока); однако европейская часть православного мира, с другой стороны, все больше и больше отдалялась от этих автохтонных центров, а потому и Константинополь фактически бессилен был реально воздействовать на религиозно-политическую обстановку в среде народов, лежавших за пределами непосредственных границ Османской империи.

Еще в XIV веке некоторые южнославянские правители вроде сербского царя Стефана Душана начинают заговаривать о необходимости преемства власти по отношению ко «Второму Риму», а болгарский царь Иоанн-Александр видел в качестве заменителя византийской столицы свою собственную столицу Тырново. Православное единство было еще более серьезно поколеблено Флорентийской унией 1439 года, заключенной между католическим Римом и иерархами восточных церквей еще до падения Константинополя. Условия унии сводились к формальному признанию первенства папского престола в пентархической системе церквей, а также доктринальной верности всех тех новшеств в догматике, которые были внесены Римом и вызвали раскол между Востоком и Западом, однако с признанием за восточными церквами права на сохранение верности своим догматическим правилам и литургической практике.

Флорентийская уния оказалась лишь эпизодом, хотя и прецедентным, в истории взаимоотношений между Римом и Константинополем; в ближайшие годы после ее подписания большинство иерархов Востока открестились от нее, а за Константинополем на периферии православного единства стала закрепляться репутация несамостоятельной силы, неспособной быть защитницей и радетельницей заветов православия. На восточнославянских землях это было расценено как отпадение от основ веры и утрата высшей легитимности в церковных вопросах, что, в конечном счете, привело к установлению фактической автономии московской церкви в 1448 году, когда митрополитом в Москве без предварительного согласования с Константинополем был поставлен рязанский архиепископ Иона. С этих пор московская митрополия действует независимо от Вселенского Патриарха, звание которого все больше превращалось в горькую насмешку над былым величием, но в условиях все большей зависимости от московских государей, редко не отличавшихся деспотизмом как в характере, так и в общем стиле правления: в одном только XVI веке из одиннадцати высших иерархов пятеро были смещены с митрополичьей кафедры по произволу светской власти, а знаменитый митрополит Филипп, ярый критик опричной политики Ивана Грозного, был, в конце концов, удавлен Малютой Скуратовым по приказу царя (конфликт между двумя владыками проиллюстрирован блестящим актерским дуэтом Петра Мамонова и Олега Янковского в фильме Павла Лунгина «Царь»); таким образом, русская православная церковь променяла каноническую зависимость от Константинополя на административно-политическую зависимость от московских царей, исторически унаследованную от константинопольской церкви, по отношению к которой византийские императоры успешно реализовали провозглашенный Константином Великим принцип цезарепапизма (т.е. примата светской власти над властью духовной).

Это, однако, не исключало мотивации духовных владык Московского государства к укреплению статуса новообретенного церковного престола и проявлению претензий на особую идеологическую роль в системе власти, и вовсе не случайно именно из недр внутрицерковной жизни рождается самая известная и наиболее успешная с точки зрения исторической судьбы версия идеи о «Третьем Риме».

По самой популярной, хотя и далеко не бесспорной, версии, идея исторической преемственности Москвы по отношению к Риму и Константинополю была оформлена в 1523–1524 годах старцем Филофеем из Спасо-Елиазарова монастыря псковской епархии – главным образом в послании к объединителю восточнославянских земель и укрепителю самодержавной власти московскому царю Василию III, отцу Ивана Грозного.

Однако еще ранее, в 1492 году, одновременно с открытием Нового Света Христофором Колумбом, митрополит Московский и Всея Руси Зосима Брадатый произвел своеобразное открытие «Нового Старого Света», заключавшееся в построении трехчленной схемы мировой истории – от античной языческой римской империи через раннефеодальную христианскую константинопольскую империю к молодой и набирающей сил русско-православной империи – московской.

Однажды оформившись, эта идея попала, подобно зерну из евангельской притчи, не в терние, дабы быть заглушенным, а на добрую почву и принесло плод во сто крат. Институциализация этой идеи потребовала не одного десятилетия, пока церковная история Русского государства не обогатилась именами уже не митрополитов, а патриархов, причем входящих в систему высшей церковной иерархии. Но прежде чем обратиться к этим именам, в особенности к именам тех, кто не просто оставил след в церковной истории, а оказал влияние на формирование русской истории во всем ее многообразии, необходимо отдать должное и тем персонажам истории, без которых вряд ли возможно говорить о патриаршей традиции на Руси. Одним из таких персонажей, весьма ярких и колоритных, был уже упоминавшийся здесь митрополит Зосима. Он и станет главным героем следующего очерка.