dc-summit.info

история - политика - экономика

Понедельник, 20 Ноября 2017

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Разделы Интервью Уроки Мераба Мамардашвили

Уроки Мераба Мамардашвили

Уроки Мераба Мамардашвили

Беседа публициста Владимира Канаша с академиком Национальной Академии наук Украины, директором Института философии НАНУ Мирославом Поповичем.

Мераб МАМАРДАШВИЛИ (1930 - 1990) – философ мирового масштаба, грузин по происхождению, принадлежит, как и случается с фигурами такого ранга, всему человечеству и роль его в современной цивилизации лишь начинает оцениваться по достоинству. Украина в этом не является исключением. Выдающийся украинский философ Мирослав Попович – один з тех, кому посчастливилось неоднократно общаться с Мамардашвили, обмениваться с ним мнениями, дискутировать, и Мирослав Владимирович имеет право, безо всякого панибратства, называть его  просто Мерабом).

Владимир Канаш: Предлагаю обсудить тему: “Что означает Мамардашвили для развития философской мысли в Украине и чем его научное наследие может пригодиться нам в дальнейшем?” Говоря о тяжёлых для советской философии временах, Мераб Константинович замечал, что лишь единичные личности умудрялись тогда выжить как философы: они углубились в историю философии, логику и т. д. Но при этом, говорил он, утрачивалось умение прислушиваться к философскому самоощущению жизни, исчезал темперамент философствования.  Отталкиваясь от этого, попробуем определить для читателя: а что было наиважнейшим в жизни и научном творчестве Мамардашвили? Чем он выдвинулся в плеяду самых выдающихся мыслителей современности?

Мирослав Попович: То, что Мераб называл философствованием, составляло сущность его жизни. И мне очень трудно охарактеризовать его как философа. Ведь философа всегда можно охарактеризовать, взяв его книги и пересказав основные идеи, высказанные в этих книгах. С Мамардашвили такая метода абсолютно не проходит. Мераб был человеком, который мыслил всегда, и для него не было какого-то отдельного поля, отъединённого от жизни, от повседневности. Он умел просто насыщать каким-то  чрезвычайно глубоким значением шаги обыденной жизни. Из окна его тбилисской квартиры было видно дерево, и оно всегда приковывало его внимание. Если у меня спросить, на что был обращён внутренний взгляд Мераба Мамардашвили, я бы сказал, что это было именно то дерево, но как образ мира, как та модель бытия, вокруг которой обращалась его мысль. Ко многим из нас, кто с ним общался, ко всем знакомым, друзьям он был внимателен, и это общение было тем же философствованием. Для меня его образ ассоциируется с тем Мерабом, который прохаживался со своей трубкой перед аудиторией. А он студентам читал лекции, попыхивая трубкой, это была его манера, и никто никогда не пытался сделать ему замечание – ни в Московском университете (где были суровые казённые правила поведения), а в Тбилисском и подавно, ибо он там был Богом.

Мне случалось особенно часто общаться с ним в пору перестройки. Тогда мы нередко ездили в Тбилиси, а он посещал Киев (кстати, Киев для Мераба связан с детством: его отец, военный, перед войной проходил службу в нашем городе, и Мераб учился здесь в младших классах). Перестройка и все бурные события в его интерпретации (а он постоянно выступал на научных конференциях) приобретали глубокое содержание и звучание – преимущественно неожиданное… В общем, я не в состоянии лаконично охарактеризовать Мераба, я даже не могу сказать, какова квинтэссенция его произведений: он просто видел этот мир глазами истинного мыслителя, вобравшего в себя многовековую историю культуры и человеческой мысли.

В. К.: Мамардашвили говорил, что, в отличие от религии, философия не может останавливаться на состояниях благоговейности, послушания, уважения и что философия не в силах и не должна благоговейно замирать ни перед чем. Очевидно, для нас этот тезис приобретает особое значение, поскольку сейчас у нас популярно ожидание мессии, а занятие мессианством стало определяющей чертой в политических играх. Ведь Мамардашвили этого категорически не воспринимал...

М. П.: Подобные явления у Мераба иногда вызывали кошмарные ассоциации. Он удивлялся, почему в Советском Союзе так любят мертвецов и мертвечину. Он при этом имел в виду мавзолеи, мемориалы, культ жертв. А суть в том, что это всё – застывшая в бронзе и камне революция, которая умерла. Молодая революция любила хоронить своих борцов, она была исполнена того траура, который мгновенно перерастал в пафосное революционное творчество. А со временем траурное лицо будто бы окаменело. И это неприятие мертвенного образа умершей мысли, умершей идеи, умершей стати и проходит через всё творчество Мераба. Он стремился иметь дело лишь з живой мыслью. Поэтому я не могу представить себе Мамардашвили, который создаёт философскую систему. Он был воспитан на западной (в частности, на французской) философии. Он в течение ряда лет жил и работал во Франции, прекрасно знал состояние тамошней философии, и, казалось, мог бы сформулировать и какой-то свой “изм”. Но этого не произошло. Он этого не любил, это у него не получалось.

В. К.: Мамардашвили неоднократно подчёркивал, что философия – это публичное сознание, т. е. сознание вслух. И в его понимании она была неминуема, была судьбой. Философ, утверждал Мамардашвили, является беззащитным в сравненни, скажем, с поэтом или драматургом. Шекспир мог сказать: это Гамлет говорит, а не я. Философ может говорить  лишь от своего имени, не прятаться за своим персонажем.

М. П.: Определённая основная идея у Мераба всё же была. Она прошла через всё его творчество, начиная, я бы сказал, от марксистского периода. В бытность студентом и аспирантом, он интересовался такими марксовыми произведениями, как “Теория прибавочной стоимости”, философско-экономическими работами молодого Маркса, которые были малоизвестными. И ключом к пониманию философии Мамардашвили является его статья в “Философской энциклопедии” под названием “Преобразованная форма”. И более поздний Мамардашвили всё время был сосредоточен на изучении феноменов сознания через язык. Имеются в виду умершие мысли, остающиеся в каких-то формулах, словах, которые утратили первичный смысл, и по этим археологическим памятникам можно реконструировать такие глубинные процессы, которые были в первооснове сознания. Мераб, собственно, всегда занимался феноменологией сознания. И это он нашёл в упомянутых работах Маркса, которые тогда практически отсутствовали в нашем обиходе, поскольку популяризировалась только стандартно-догматическая философия. Именно эта идея преобразованных форм, т. е. форм, которые обрели новую жизнь и новую смерть, и по этим формам необходимо было отыскать то, что  лежало в основе, – это, собственно, и было вначале у Мамардашвили, а позднее воплотилось в его произведения. Это – анализ сознания как преобразованных форм. Всё это выглядит очень абстрактно, но на самом деле связывалось с политикой непосредственно, поскольку это анализ политики, политических наших представлений как тоже преобразованных форм. И Мераб был радикален в своих, скажем, политических решениях. Я припоминаю, скандал, когда во время Алуштинской школы…

В. К.:…где в годы перестройки собирались молодые и не очень молодые философы и высказывались достаточно неожиданно для тех, кто разрешил проведение подобных собраний…

М. П.: …И Мераб посещал школу, активно в ней участвовал, и был, так сказать, моральным камертоном для всех нас. И вот на встрече в горкоме партии он сказал следующее: если перестройка приостановится, то он выйдет из партии. Тогда это был настоящее “сотрясение мозга”. И здесь уже все участники школы выступили в поддержку – в частности, и москвичи, что ужасно напугало местную партийную элиту, которая не знала, как реагировать: вроде бы поддерживают курс на перестройку, но одновременно угрожают выходом из партии… Это была его позиция.

В. К.: Но это никоим образом не приближало Мамардашвили к лагерю диссидентов, хотя по своим убеждениям он был значительно радикальнее тех, кто, так сказать, официально демонстрировал свои диссидентские установки.

М. П.: Он и в самом деле ничего не боялся, но его позиция не выглядела демонстративной конфронтацией с властью: Мераб просто говорил то, в чём был убеждён.

В. К.: Я припоминаю времена, предшествовавшие распаду СССР. Тогда Мамардашвили, предчувствовавший печальные для своего народа события, пытался достучаться до просвещённой (в лучшем понимании) части нации, предупреждая о губительной, я сказал бы, демонической идеологией гамсахурдизма. В интервью газете "Молодёжь Грузии" он решился на отчаянную формулу: "Если мой народ отдаст преимущество Гамсахурдия, я не буду с моим народом". В Грузии этим заявлением были шокированы. А гамсахурдисты, понимая всю опасность для них величственной  фигуры Мераба, постоянно травили его и довели-таки до безвременной кончины, а страну ввергли в перманентную трагедию, последствия которой неизвестно когда будут преодолены.

М. П.: Мераб на две головы был выше той заурядной политической публики, которая вертелась около Гамсахурдиа. К тому же  Мераб – это грузин в самом лучшем понимании слова. Он был исполнен той культуры, которая накопилась в многовековой истории страны. Он никогда не был националистом, а представлял собой Человека мира. И одновременно оставался грузином. Мераб знал Францию, как знали её самые просвещённые французы, но видел Францию глазами грузина. Помните, в прекрасном фильме Георгия Данелия "Не горюй", сделанному на основе французского сюжета "Мой дядя Бенжамен", французская история необъяснимым образом стала грузинской. Что-то похожее было и у Мераба. Но его далеко не всегда понимали в Грузии. Первая волна протестного настроения, когда рушилась советская система, превратилась в совершенную противоположность того, что было: стремились интернационализм и союз республик мгновенно заменить сугубо националистическим видением грузинской истории.

В. К.: Я бы не сказал, что интернационализм в самом деле был присущ грузинскому (впрочем, не только грузинскому) обществу советской эпохи. Глубинные процессы с националистическим привкусом постоянно бурлили внутри общества. Хотя на бытовом уровне, скажем, на уровне тбилисского двора, атмосфера була интернациональной…

М. П.: Мерабу эти проблемы были понятны и не казались ему фатальными. Он видел будущее в других измерениях. И больше всего опасался, что Грузия может стать глухой провинцией – безразлично, будет ли она зависеть от какой-нибудь мощной державы (скажем, от России или США) или же получит статус независимой страны. Он вполне резонно считал, что при господстве идей Гамсахурдиа Грузия скорее всего превратится в глушь, а традиционная грузинская интеллектуальная элита исчезнет как таковая.

В. К.: Но давайте вернёмся в те времена, когда Мамардашвили формировался как философ и вообще как личность. Это подпитывалось атмосферой философского факультета МГУ в начале 50-х годов прошлого столетия.  Мераб вспоминал, что в той атмосфере, на том философском бульоне были вскормлены мыслители, совсем не схожие по своим взглядам и предпочтениям – скажем, Эвальд Ильенков или Саша Пятигорский.  Мераб говорил, что их мысли были интересными, хоть и чуждыми ему. В Киеве той поры и позднее это было просто невозможно. И всё же…

М. П.: Во-первых, в Москве, несмотря на репрессии, всё же уцелели остатки преподавательской элиты…

В. К.: Так называемые недобитые…

М. П.: В Киеве в числе тех недобитых остался Борис Александрович Фохт. Он преподавал латынь, немецкий язык, а после его смерти библиотеку Фохта передали в Институт философии, и в ней были некоторые немецкоязычные дореволюционные издания по философии. Назову ещё Валентина Фердинандовича Асмуса, который в 1924 року опубликовал в Киеве очень приличную по тем временам книгу "Диалектическая логика", где нашлось место немалому количеству философских тем. Позже он уехал из Киева, а тогда это была одна компания – поэт Борис Пастернак, музыкант Генрих Нейгауз и сам Асмус; они тут жили на Большой Житомирской улице. Все они потом общались и в Москве, которая тогда вбирала в себя все остатки старой культуры. И хотя за исключением Асмуса большинство специалистов-философов философию не преподавали,  всё же их влияние сказывалось на общем уровне обучения. Перед Отечественной войной московский ИФЛИ (Институт истории, философии, литературы. В. К.) дал кое-кого из философов, но значительная часть выпускников этого вуза погибла в первые же месяцы войны, а в Киев возвратились Мария Злотина и Иван Головаха, а через них уже что-то доходило до нас. Видите ли, в Москве тоже не было какой-либо когорты преподавателей-звёзд, но там общая атмосфера в корне отличалась от той, что господствовала в Киеве, где  нельзя было даже заикнуться о чём-то новом на философской ниве. А в Москве тогда не прерывалась дискуссия между так называемыми онтологами и гносеологами. Собственно, это было первое, хоть и несмелое, восстание против утверждения о том, что марксистско-ленинская философия формулирует самые общие законы бытия. И само упоминание о том, что речь идёт не о законах бытия, а о познании такого бытия, выглядела началом того, что далее развил Мамардашвили, говоря об анализе сознания, а не об анализе самих законов. Именно это было импульсом к появлению таких личностей, как Зиновьев, Щедровицкий, Мамардашвили, Грушин – и все они находились в одном потоке. Когда Зиновьев защищал дипломную роботу, то даже в коридоре было полным-полно народа. Потом и вправду эти люди пошли разными путями. Мераб не увлёкся, я бы сказал, самодеятельностью, как тот же Зиновьев, который начал созидать свою собственную логику, не имеющую никаких аналогов, но  вследствие её своеобразия, не воспринятую ни Западом, ни Востоком – и Зиновьев пошёл в литературу. А в своё время, кстати, он был моим оппонентом по специальности логика. Грушин стал социологом, а Мераб, как я уже упоминал, занялся неизвестными широкой публике произведениями марксовой философии, а затем стал сотрудничать с журналом "Проблемы мира и социализма", который издавався в Праге, позже что-то делал по линии партийной публицистики, когда советские исследователи под видом критики буржуазной философии знакомились сами и знакомили читателей с основами различных философских течений. Тогда Мамардашвили заново перечитывад Декарта – такие, казалось бы, простые вещи. И оттуда пошли его "Картезианские размышления" (эта книга в украинском переводе с моим предисловием издана у нас в 2000 году), где речь шла, собственно говоря, о роли разума в жизни человечества, о возможности умственного решения жизненных проблем. Тогда ближе всего к Мерабу был Пятигорский (позже он выехал в Великобританию), и вместе они очень повлияли на так называемую тартуско-московскую школу Лотмана, которая занималась конкретным анализом семиотики культуры и искусства.

В. К.: Но всё-таки интересно, каким образом украинцам удалось преодолеть ту пропасть, отделявшую то, чем была философия в Украине, от остального мира?

М. П.: Как-то меня спрашивал мой американский знакомый (правда, не философ, а химик): "Как вы пришли к такой нынешней философии, не связанной уже с марксизмом? Где вы получили этот толчок, что вы читали?" Но дело не в том, что мы читали, а в том, что хотели услышать. У нас была масса общих вопросов к миру. Это был великий перелом. И самым мощным толчком было то, что мы ничего не знали. А дальше пошла кристаллизация полученной огромной кучи знаний. И именно тогда я познакомился с Мамардашвили.

В. К.: И количество перешло в качество.

М. П.: Именно так. И каждый из нас пошёл своим путём.

В. К.: А потом свою роль сыграла упомянутая нами Алуштинская философская школа.

М. П.: Да, но там уже мы задавали вопросы слушателям. Интересно, что деньги нам давали из ЦК комсомола, и мы приглашали людей из Москвы, Тбилиси.

В. К.: Наверное, воспитанные там кадры теперь ходят в ведущих специалистах.

М. П.: Безусловно. Главным образом те люди, которые были слушателями школы в Алуште, сейчас являются старшими научными сотрудниками нашего Института философии. А среди гостей, которые приезжали в Алушту, были первопроходцы: и старшего поколения, и младшие. Мы проводили немало научных конференций, и всё это создавало ту животворящую среду, где происходил активный и плодотворный обмен мнениями, что в конце концов сыграло свою роль в тех изменениях, что произошли в нашей стране.

В. К.: Вспомним снова ситуацию, когда в Грузии верх взяли сторонники утраты здравого смысла. Понятно, в Украине ситуация была и есть другой. Однако, увлечение "умопомрачением" угрожает и нам. К сожалению, у нас нет фигуры, равной Мамардашвили, хотя, как показал печальный опыт Грузии, народ далеко не всегда прислушивается к своим истинным пророкам. Не кажется ли Вам, что мы проходим тот этап, то состояние общественного развития, которое великий испанский философ Ортега-и-Гассет именовал "восстанием масс"? Имеется в виду не революция, а то, что двигает "человека массы", человека-собственника, лишённого чувства достоинства, человека, который полностью удовлетворён тем, что стремится жить, как все, ощущать себя посредственностью. И "человеком массы"его делают не социальная принадлежность, а глубокая психологическая посредственность, и что более всего обидно -- утрата позитивной ориентации.

М. П.: Когда мы говорим о массах в том смысле, который имел в виду Ортега-и-Гассет, то при этом должны различать две вещи. Массы – это преобладающее большинство людей, которым недостаёт времени думать о великих вещах и которые не имеют соответствующего образования. Но даже если имеют, то образование это направлено скорее на то, чтобы знать, как закрутить гайку, т. е. речь идёт об узко специальном образовании. Но не это делает массы тёмными. Тёмными их делает осознание своих недостатков такими, как будто это их достоинства. Когда человек из своей ограниченности делает большое достоинство, вот тогда он и является плебеем. Плебей – это не тот, кто занимается тяжёлым неквалифицированным трудом. Массовое сознание может быть ужасным – таким испанским, которое описывал Ортега-и-Гассет, а позднее было нацистским. Этот культ мировоззрения маленького мещанина, который свою ненависть к интеллигенции, к чужакам превращает в знамя, и это очень опасно. Что случится с маленькими людьми: будут ли они идальго (ибо идальго, между прочим, были простыми крестьянами, которые оседлали коней и воевали с арабами, а затем  стали шляхтой, и это вольное ополчение со временем создало ту самую донкихотскую романтическую идеологию) или же Санчо  Пансами в наихудшем варианте? Боюсь, что здесь ничего достоверно предвидеть нельзя. И в большой степени потому, что у нас до сих пор нет политически структурированного общества. Существуют группы, которые обслуживают интересы финансовых кланов, и группы исключительно политические, ориентированные на те или иные личности. Почти полностью отсутствуют политические партии идеологического характера. Парадоксально, но это считается преимуществом нашей политической жизни. Когда люди ориентируются исключительно на своего лидера, то они будут добиваться тоже своих личных целей. И какой бы приятной ни была  личность этого лидера, но режим, не базирующийся на идеологии, сводится так или иначе к режиму личной власти. Хочу надеяться, что у нас верх возьмёт преданность идее, а не человеку.

В. К.: Впрочем, вернёмся к фигуре Мераба Мамардашвили. В своём предисловии к украинскому изданию «Картезианских размышлений" Мамардашвили Вы заметили, что это "в такой же степени размышления о Декарте, как и о самом себе и о всех нас". Если экстраполировать эти размышления на нынешнюю ситуацию в Украине и Грузии, какими могут быть для нас уроки Мамардашвили?

М. П.: У Мераба было такое видение, которое выходило за пределы исключительно картезианского мировоззрения. Он полагался не только на то, что ему подскажет разум, но и на то, что подскажет сердце. И для него важным было то, какой характер ценностей утвердится. И я бы сказал, что для Украины это имеет первостепенное значение. Хотя для Грузии это ещё важнее, ибо грузины больше, чем мы, реагируют сердцем, они более импульсивны…

В. К.: …Для них рацио – это что-то второстепенное…

М. П.: Имено так. Но украинцы, хоть и не отличаются существенно от русских в том же восприятии сердцем, а не разумом, всё же у нас бóльшие традиции романтической философии и политики, начиная с ХІХ столетия. Впрочем, нынешние реалии таковы, что необходимо признать: романтизм как образ мышления ушёл в небытие. И нам из прошлого следует сохранить то, что я назвал бы открытым сердцем к истории. И это – тоже урок для Грузии. Грузинам крайне необходимы не вспышка, не просто любовь к родной земле, не эти сугубо романтические лозунги, за которыми не стоит уважение к конкретному человеку, не святая любовь и не хороводы, не певческие поля… Мераб был прежде всего великим гуманистом. Если человек утрачивает способность быть верным гуманистическим идеям, он, несмотря на своё воображаемое величие, не сможет внести в национальную историю истинно патриотические чувства. Считать приоритетом ценность человека как такового – это было первоосновой философской этики Мераба. Это урок для наших политиков – украинских и грузинских. Второй важный урок Мамардашвили состоит в том что он брал за основу не Марселя Пруста, о котором Мераб писал немало…

В. К.: … и который рассматривал внутреннюю жизнь человека как поток сознания…

М. П.: … а Декарта. И подчёркивал, что нельзя терять головы. И жил в той ситуации, когда сам не терял головы. Он умел просчитать на много ходов вперёд, как опытный шахматист. Впрочем, Мераб не был карьеристом и прагматиком. Он довольствовался малым. И тот дом в Тбилиси с деревом за окном... – этого ему было достаточно. Просчитать не собственную карьеру, а то, чем его слово отзовётся в жизни, – это Мераб умел и это у него получалось. Для нас уроки Мамардашвили состоят в том, чтобы быть умнее и гуманистичнее в широком человеческом понимании этого понятия, ориентироваться на Европу не только как на источник благосостояния, но и как на носителя гуманистической культуры. 

Мераб Мамардашвили. Афоризмы и мысли

- Бытие – это то, чего никогда не было и никогда не будет, а есть сейчас!

- Человек не может выскочить из мира, но на край мира он может себя поставить

- Свобода – это когда свобода одного упирается в свободу другого и имеет эту последнюю своим условием

- Человек ведь довольно беспомощное существо и может немногое. Но если что-то и может, то только свобода может ему помочь. Я бы сказал, что вообще даже свободные могут немногое, а рабы уж совсем ничего не могут

- Не мир делает человека рабом – по отношению к миру человек свободен абсолютно, – корни его рабства уходят в него самого

- Независимость нам нужна для того, чтобы себя увидеть