dc-summit.info

история - политика - экономика

Четверг, 23 Ноября 2017

Последнее обновление в09:39:25

Вы здесь: Проекты Украина и Россия Гуманитарный разлом как фактор конфуза в украинско-российских отношениях

Гуманитарный разлом как фактор конфуза в украинско-российских отношениях

Доктор филологических наук, Рудяков П.М.

За два десятилетия суверенно-независимого бытия своих стран-наследниц СССР в ставшем однополюсным "послехолодновоенном" мире государственно-политическим элитам Украины и России удалось заострить двухсторонние отношения до степени конфликтности, которой могли бы "позавидовать" даже такие откровенно враждебные друг к другу страны, как, скажем, Индия и Пакистан, Греция и Македония или Сербия и Хорватия.

И это при, в общем-то, аксиоматичном по своему характеру и вряд ли требующем специального обоснования представлении об особой весомости и значимости для каждой из сторон потенциального российско-украинского союза, способного при определенных условиях претендовать на роль одного из экономических, политических, духовных, военно-безопасностных центров как регионального и межрегионального, так и глобального масштаба.

Достижения такого союза могли бы уже в среднесрочной перспективе оказаться, как минимум, не менее значимы, чем результаты, достигнутые благодаря франко-германскому альянсу, послужившему фундаментом создания интегрированной Европы.

Парадокс ситуации состоит в том, что на фоне явного выхолащивания политического и гуманитарного диалога между двумя соседними странами торгово-экономические связи между ними и субъектами хозяйственной деятельности каждого из них, хотя и сокращены, но не прекращены полностью. Они продолжают развитие на новой основе, следуя объективным обстоятельствам, естественной логике установления кооперативных связей, природе выстраивания производственных "цепочек", а еще - подтвержденной мировым опытом склонности инвестиционного капитала "работать" прежде всего в странах, имеющих общую границу со страной его происхождения.

Товарооборот, хоть и не такими темпами, как хотелось бы и как требовалось бы для обеспечения динамичного устойчивого роста, - увеличивается. Объем инвестиций - особенно российских в Украине - растет. По нарастающей идет сотрудничество в финансовой сфере, где удельный вес российских финансовых учреждений в украинском банковском секторе уже достиг весьма солидной цифры. Позитивная динамика наблюдается по целому ряду макроэкономических показателей, подтверждаемых успешным функционированием целых отраслей и сегментов украинской экономики.

Степень экономического сотрудничества Украины и России в настоящее время не следует, конечно, ни преувеличивать, ни переоценивать. Она не может идти ни в какое сравнение с тесной, эффективной кооперацией, существовавшей между ними в рамках единой советской экономики во времена СССР и, к тому же, уступает степени сотрудничества каждого из партнеров с рядом других участников мировой системы хозяйствования (для Украины, например, таковым является Европейский Союз).

Тем не менее, украинско-российское экономическое партнерство существует не на инерционной - постсоветской - базе, а на основе реальных, собственно экономических по своей природе, интересов обеих сторон,  демонстрируя как завидные жизнеспособность и функциональность, так и устойчивую тенденцию к дальнейшему расширению и углублению. 

Обоюдная объективная заинтересованность Киева в Москве, а Москвы - в Киеве как в партнере, причем, в партнере стратегическом в самом прямом понимании термина, сохраняется, несмотря на все трудности и проблемы.

Ситуативный конфуз в двухсторонних украинско-российских отношениях, наблюдаемый практически с момента обретения независимости, обусловлен целым рядом факторов и обстоятельств, в том числе - таких, которые имеют преимущественно контекстуальную природу.

То есть, иными словами, зависят не от самих Украины и России, а от обстоятельств, которые можно было бы в данном случае определить как "привходящие". Одним из них, к примеру, является политика, проводимая по отношению к каждой из наших стран и к региону, к которому они принадлежат, другими государствами из числа "великих" и влиятельных на глобальном и межрегиональном уровнях, а также от позиции авторитетных международных организаций, таких, как Евросоюз, НАТО и др.

Значительное, если не решающее, воздействие на все происходящее оказывает непрекращающаяся борьба на "наследство СССР", главной целью которой является перераспределение ресурсов и принципов доступа к ним в пользу международных ТНК и Запада и в ущерб России, а также закрепление новых зон влияния и стран-клиентов за стороной, небезосновательно считающей себя победительницей в "холодной" войне.

Гуманитарная сфера в этом плане является все-таки зависимой, а потому в каком-то смысле второстепенной. И, кроме того, - в определенной мере автономной как от экономики, так и от политики и геополитики, хотя степень такой автономности проявляет тенденцию к снижению.

Вместе с тем, конфуз отношений, о котором идет речь, во многом, с одной стороны, определяется этой сферой, а с другой, - проявляется как раз в ней. Именно тут острота как украинских претензий к России и россиянам, так и российских обвинений и обид на Украину и украинцев без преувеличения зашкаливает. Именно тут в последние годы стали невозможны любые, даже самые, вроде бы, естественные и само собой разумеющиеся, компромиссы.

События двух последних десятилетий и связанные с ними самые разнообразные коннотации наглядно подтвердили, что решение задачи по формированию и внедрению в практику новой национальной "матрицы" в гуманитарной сфере не происходит ни автоматически, ни безболезненно,  требуя колоссальных целенаправленных усилий как власти, так и общества.

Сложности, стоящие в этом смысле перед украинцами, куда более серьезны, чем испытания, с которыми сталкиваются россияне. Стремясь избавить свою гуманитарную "матрицу" от нежелательных отпечатков постсоветского образца и пытаясь идти в ногу со временем и с другими странами, столкнувшимися с похожими проблемами, - Украина как национальное государство с четко обозначенной титульной нацией вынуждена делать акцент на ее - этой "матрицы" - национальной составляющей. Принимая во внимание специфику процесса формирования и развития украинской нации, значительная часть которого прошла под знаком общности, единства, взаимодействия с Россией и русскими, это направление оказывается одним из наиболее проблемных по целому ряду причин.

Отрицательное влияние на скорость и качество достижения искомой цели оказывают очевидная аморфность и внутренняя противоречивость украинской национальной идеи в ее современном варианте.

Одним из главных проявлений этого конфуза стало отрицание устами государственных чиновников, целым рядом СМИ,  части интеллектуальной элиты Украины известного и бывшего не так давно общепризнанным тезиса об украинском и русском народах как о народах-братьях.

При всей идеологической насыщенности, характерной для идеи братства украинского и русского народов в советской доктрине, она - эта идея - с момента ее формулировки, публичной апробации и последующего возведения в ранг непреложных истин основывалась на вполне реальных фактах, на твердом историко-философском, антропологическом, социологическом, филологическом фундаменте.

Демонстративное оспаривание, а затем и отрицание идеи братства, наоборот, всегда отличалось голословностью и тенденциозностью, что привносило в обсуждение проблемы элемент идеологической войны на уничтожение, не предполагающей возможности учета иного мнения, достижения компромисса или хотя бы относительного сближения позиций.

Проводниками этой точки зрения в какой-то момент было найдено серьезное усиление своей, в целом демагогической и лженаучной, позиции в виде отождествления двух понятий: "братский народ" - "имперский центр", - употреблявшихся в украинском гуманитарном дискурсе в отношении России.

Подмена этих понятий позволила еще выше поднять градус русофобии в среде определенной части новой украинской государственно-политической и духовной элиты, а также усилить степень легализации традиционно сильных антирусских настроений у населения Западной Украины.

Не менее знаковым и важным оказался отказ от культивирования идеи славянского единства, подкрепленной противопоставлением якобы извечно характерной для славян духовности и моральности - бездуховности и глубокой аморальности Западной Европы и неславянского мира как такового.

Отрицание единства и взаимности славян в самом славянском мире пошло вразрез с представлениями по этому поводу части европейских мыслителей и политиков.

В Европе никогда не существовало, не существует и, судя по всему, не будет существовать единства мнений по "славянскому" вопросу. Взгляд на славян как на "низшую" расу и "недоевропейцев" всегда имел и продолжает иметь место, пользуясь, надо сказать, значительной популярностью.

Вместе с тем, имеет место, пользуясь достаточным распространением, противоположный подход, в соответствии с которым славянство является особой, самостоятельной, самобытной составляющей как общеевропейского эйкуменического пространства, так и европейской цивилизации. Без славянских стран и народов проект объединенной Европы не может быть полноценным и до конца успешным (такую точку зрения отстаивал, например, занимая пост председателя Европейской Комиссии Р.Проди) 

Углубление и обострение гуманитарного разлома в украинско-российских отношениях проявилось даже в языковой сфере, где, принимая во внимание общность происхождения, близость, степень взаимопроникновения двух языков, казалось бы, по определению невозможны никакие инсинуации и негативные явления, поскольку для любых из них элементарно отсутствуют научно обоснованные и рационально осмысленные основания.

Тем не менее, и тут сначала наметились, а затем приобрели четкие контуры явления, фиксирующие некоторое удаление украинского языка от близкородственного для него русского (например, на лексическом уровне). Проявилась и усилилась тенденция подготовки насильственного языкового разрыва, ударной точкой которого призван был бы стать перевод украинской письменности на латинский алфавит, обусловленный, само собой разумеется, исключительно внеязыковыми, политическими, факторами. Необходимость такого шага уже была публично озвучена.

Особую остроту приобрела проблема распространения и функционирования русского языка в украинской языковой среде, выведенная за рамки социолингвистики и политизированная до крайнего предела.

В Украине, большая часть территории которой никогда в своей новой и новейшей истории не была моноязычной, совмещая в себе, как минимум, две языковые стихии: украинскую и русскую, - сам факт постановки на повестку дня вопроса о закреплении за украинским языком монопольного права на использование во всех без исключения сферах жизни и о существенном ограничении использования русского языка был предельно провокативен.

Украинизация фрагментов государственной территории, бывших прежде преимущественно не украино-, а русскоязычными, в ходе государственного строительства представляет собой, по крайней мере, на уровне чистой теории объективно обусловленный процесс.

Вместе с тем форсирование этого процесса стороной, заинтересованной в украинизации по мотивам сугубо политического свойства, привносит в него ярко выраженные элементы конфликтности и конфронтации, искажая естественное течение событий и становясь причиной целого ряда эксцессов.

В условиях ряда регионов Украины внедрение украинского языка в качестве единственного средства общения является очевидным насилием над реальной ситуацией, в рамках которой гораздо большее распространение, чем украинский, по традиции имел и продолжает иметь русский язык.

Характерной особенностью украинской жизни в других регионах было реальное двуязычие, состоявшее в "мирном" сосуществовании практически на равноправной основе украинского и русского языков при более высокой степени престижности с точки зрения массового сознания последнего как атрибута городской среды в ее противопоставлении среде сельской и пригородной ("местечковой").

Дополнительную напряженность и негативные коннотации в процесс украинизации языковой среды привносит падение уровня грамотности основной массы населения, для которой политические битвы на  лингвистических фронтах становятся поводом для отказа от освоения литературного - и украинского, и русского - языка и для  отчуждения от всего комплекса явлений, охватываемого понятием "культура речи".

Параллельно с форсированным нарастанием конфликтности в языковой сфере и независимо от него еще одним очагом напряжения стала история. Незаметно для многих был запущен и быстро набрал обороты процесс кардинального переосмысления исторического прошлого, оценки его общей направленности, сущности, результатов. В Украине он пошел путем изъятия из национальной истории всего того, что могло быть интерпретировано как общее с Россией, акцентирования - часто насильственного, противоречащего фактам - того, что было отдельно от нее или враждебно ей.

То обстоятельство, что после обретения независимости Украина стала на путь переосмысления своего исторического прошлого под углом зрения вызревания, формирования и развития концепции собственной национальной государственности, - не должен никого ни удивлять, ни отпугивать. Это, как и украинизация языкового пространства, объективно обусловленный процесс. Таким путем шли и идут практически все "молодые" державы, восстановившие свой суверенный статус или впервые обретшие его.

Нет ничего странного и страшного и в том, что украинское видение прошлого отлично от российского. Перед украинскими историками в настоящий момент стоит естественная с точки зрения обеспечения государственных интересов задача представления событий прошлого под углом зрения обоснования вывода о глубокой исторической укорененности и непрерывности процесса формирования национального государства.

Принимая во внимание более чем длительное теснейшее переплетение исторических судеб украинцев и русских, а также создававшихся ими - совместно или отдельно - в разные эпохи государств и государственных образований, задача выделения украинской истории "в чистом виде" и ее эмансипации от русской оказывается далеко не из легких. Еще более трудноразрешимой делают ее, с одной стороны, установка не только на несхожесть с русской историей, но и на несвязанность с ней, с другой, сознательная ориентация не на основанное на документах научное описание, а на мифологизацию национального прошлого в угоду политической моде.

Переосмысление и переоценка истории в связи с целями и задачами, продиктованными спецификой нового этапа государственного развития, в Украине оказались несвободны от разного рода негативных наслоений, перегибов и откровенно "холостых" выстрелов, скорее компрометирующих молодую национальную государственность, чем укрепляющую ее.

Украинская историческая наука, в достаточно сжатые сроки проделав огромную по объему работу и совершив целый ряд настоящих прорывов, вместе с тем не смогла преодолеть некоторые идеологические в своей основе стереотипы, с которыми столкнулись не только украинцы, но и другие постсоветские и постсоциалистические нации и народности.

  Показательным в этом плане примером может служить принятое на государственном уровне решение Польши в год 70-летия начала Второй мировой войны, вопреки фактам и исторической логике, отмечать как "черный" день национальной истории не 1 сентября 1939 года, когда на страну напала гитлеровская Германия, а 17-е, когда часть польской территории заняли войска Красной Армии.

В русле ставшей характерной для ряда стран Европы тенденции скрытой реабилитации нацизма, проявившейся в отождествлении гитлеризма и сталинизма как в равной степени тоталитарных преступных режимов без выявления принципиальных различий между ними, - в Украине при мощной поддержке государственной власти полным ходом развернулась кампания по включению в национальную историю в качестве героев, овеянных ореолом мучеников и внесших неоценимый вклад в борьбу на независимость, украинских пособников фашизма из дивизии СС "Галичина" и УПА.

В какой-то момент предметом дискуссии стал факт общей цивилизационной принадлежности украинцев и русских, который в прежние времена никогда не вызывал ни малейших сомнений ни в русской, ни в украинской, ни в мировой науке.

Вместо давно успевших стать традиционными и практически общепринятыми для определения такой принадлежности этнического и конфессионального признаков были предприняты попытки введения в научный обиход территориально-регионального критерия, на основе которого стали говорить о некоей особой "евразийской" цивилизации, подразумевая под ней именно Россию, оторванную как от других православных, так и славянских и, в частности, восточнославянских народов.

При этом многие украинские авторы акцентировали неполноценный, "архаичный" характер "евразийского" цивилизационного круга, особо подчеркивали его вторичность и даже "второсортность" по отношению к западноевропейской цивилизации, зависимость от нее и в то же время сосредоточенность на ней как на недостижимом идеале.

С другой стороны, появились публикации, обосновывающие существование украинской - локальной или субрегиональной - цивилизации, самостоятельной и самодостаточной по отношению к "евразийской" или попросту русской и, кроме того, испокон веков четко сориентированной на Европу как наиболее близкое для Украины цивилизационное пространство.

Иллюзорную цивилизационную неодинаковость украинцев и русских стали использовать в качестве важного аргумента для обоснования вывода о необходимости и высшей целесообразности дальнейшего дистанцирования Украины от России, имея в виду при этом, что такое дистанцирование является непременным предварительным условием полноценной европейской и евроатлантической интеграции первой из них.

Дело дошло до постановки на повестку дня и активного продвижения в коллективное сознание украинцев вопроса о существовании специфической украинской идентичности, с одной стороны, основанной на закономерно сложившейся, якобы, еще в эпоху Киевской Руси, а впоследствие окончательно оформленной и закрепленной в ходе исторического развития украинского этноса и государственности "европейскости", с другой, не только не подобной и не однотипной с идентичностью русской, но даже прямо противоположной ей по целому ряду признаков и особенностей.

Идентичность, в рамках которой украинцы сосуществовали с русскими, была объявлена президентом В.Ющенко в одном из выступлений накануне 18-ой годовщины независимости Украины "фальшивой", то есть, иными словами, чуждой для украинцев, навязанной им со стороны и, следовательно, требующей в новых условиях самой радикальной ревизии.

"Фальшивость" прежней украинской идентичности устанавливалась, в первую очередь, в отношении идентичности советской, характерной для жителей Украины в период ее существования в рамках СССР. Подмена понятия "советский" на, по сути, отнюдь неравноценное с ним понятие "русский" производилась незаметно для массового сознания, без аргументов в пользу такой подмены, без обсуждения ее обоснованности, что являло собой типичный образчик применения манипуляционных технологий.

Отождествление "русского" с "советским" с целью компрометации первого из них представляется показательным. На уровне объективных реалий украинско-российский гуманитарный разлом в значительной степени стал следствием краха коммунистической идеологии эсэсэсэровского образца, а также безусловной потери остатков привлекательности советского (нередко презрительно обозначаемого теперь как "совковый") образа жизни с присущими для него отрицанием культа потребления как фундамента западного общества, а также системным, жестким и акцентированным, противопоставлением Западу.

Одним из важных проявлений украинско-российской "конкуренции" (а, по сути, - квазиконкуренции) в гуманитарной сфере оказалась система праздников и памятных дат, отмечаемых на государственном уровне.

После распада СССР и естественного перехода в разряд архаичных (то есть таких, которые противостоят "модерным", отвечающим новым условиям) существовавших в нем государственных праздников Украина и Россия оказались в сходном положении, требовавшем кардинального обновления праздничного реестра, приведения его в соответствие с качественно новым форматом государственности каждой из них, а также с измененными идеологическими установками и представлениями.

Роль праздников, публичных торжеств, ритуалов, церемоний в современном мире в целом и в мире большой политики в частности, как принято считать, чрезвычайно велика. Известно, что праздники, особенно те из них, что в той или иной мере принадлежат к числу политических манифестаций, представляют собой неотъемлемую составную часть любого политического режима, политической культуры и политического действа.

Новая российская власть, взявшись за формирование  посткоммунистического праздничного "кодекса", носившего откровенно переходный характер, определилась в пользу максимального допустимого следования советской ритуально-церемониальной традиции. Тем самым была лишний раз подчеркнута ее сориентированность на правопреемственность ельцинской и путинско-медведевской России по отношению к СССР.

Власть украинская, со своей стороны, с первых лет независимости взяла курс на существенное обновление набора праздников, хотя и вынуждена была в течение относительно длительного времени поневоле уважать сложившиеся в предшествовавшие десятилетия у значительной части украинцев - в особенности принадлежавших к старшему и среднему поколениям - представления о том, что, когда, зачем и почему отмечать.

О том, чтобы сохранять советскую праздничную традицию в Украине не думала и не заявляла ни одна из основных политических сил, кроме "левых" партий классического типа - КПУ, СПУ. В то же время предложить внутренне целостный, полностью соответствующий модели возрожденной национальной государственности набор праздников общенационального масштаба и звучания, а также церемоний, способных вызвать у всей нации или хотя бы у большей ее части то эмоциональное состояние и ту реакцию, которые хотели бы видеть их организаторы, не удалось до сегодняшнего дня.

По состоянию дел на данный момент новая система государственных праздников в Украине не заработала надлежащим образом, так и не став катализатором концентрации созидательной энергии общества, проявления "дионисийского компонента" политики. Показательным в этом смысле, хотя и, безусловно, отрицательным примером можно считать попытки президента и его канцелярии вдохнуть жизнь в праздник государственного флага, остающегося для подавляющего большинства украинцев малопонятным, а в чем-то даже чуждым.

Ожидаемый от подобных мероприятий эффект общего эмоционального подъема, сопровождаемого единением власти и нации, а также возникновение ситуативной иллюзии причастности широких слоев населения к "деланию" истории, соучастия масс в этом творческом политическом акте  - остается для Украины явлением из разряда неосуществимых надежд.

Прогнозируемо острой и болезненной оказалась украинско-российская борьба за право считать своими тех или иных "общих" выдающихся деятелей прошлого, а также за формирование нового - отвечающего букве и духу суверенного статуса государства - перечня национальных героев и кумиров.

Конкуренция за те или иные фигуры, общие для двух народов и культур (так называемая "двойная принадлежность"), коснулась целого ряда персонажей, наглядно проявив явственно ощутимый "боевой настрой" обеих сторон. В этом случае, как и в ряде других, украинцы и русские своими действиями исключили возможность достижения компромисса, который бы устроил всех, позволив снять искусственно нагнетаемую напряженность.

Любопытно, что при этом претензии участников спора на ту или иную знаковую личность были избирательны. Украинская сторона, например, ввязавшись в изначально проигранную для себя борьбу за Николая Гоголя, особенно обострившуюся в связи с подготовкой к празднованию и самим празднованием юбилея классика, не проявила никакого интереса к тому, чтобы оставить за собой, скажем, Никиту Хрущева или Николая Щорса.

Решающее значение в данном случае приобретала возможность или, наоборот, невозможность использования выдающегося соплеменника в создании исторической цепи преемственности украинской национальной идеи. Все остальные факторы и обстоятельства в расчет практически не принимались. Так и Гоголь оказался на некоторое время востребован украинской властью лишь для того, чтобы дать основания украинскому лидеру сказать о нем: "…он думал по-украински, а писал по-русски…", - в очередной раз разделив украинское и русское начала и противопоставив их друг другу даже там, где для этого не было ни малейших оснований.

В год 200-летия со дня рождения автора "Мертвых душ" и "Ревизора" "русский" Гоголь вышел поинтереснее и попривлекательнее "украинского". Последний, тем не менее, сослужил правящему режиму в Киеве и его идеологам очень полезную службу. Благодаря навязчивому акцентированию украинского национализма в его современном - "оранжевом" - варианте, который, якобы, был присущ писателю, хотя и тщательно скрываем им, стало возможным, во-первых, пополнить довольно скудную когорту украинцев-патриотов с русофобским "отливом" прошлых эпох, во-вторых, найти еще один повод для гуманитарной пикировки с Россией и Кремлем.

В условиях масштабной государственно-политической, социально-экономической, духовной и идеологической трансформации, охватившей Восточную, Центральную, Юго-Восточную Европу, Балтию, Кавказ и ряд других регионов после окончания "холодной" войны то явление, которое мы определяем как "гуманитарный разлом", отнюдь не было редкостью.

Немало примеров такого разлома подсказывает и история, в том числе -история ХХ века. Одним из них можно считать отношения между Королевством Сербов, Хорватов, Словенцев и СССР в 20-е годы. Не менее показателен в этом плане и конфликт между Югославией и СССР в период после 1948 года, вызванный разрывом между их руководителями Й.Броз-Тито и Й.Сталиным.

На уровне "чистой" теории гуманитарный разлом представляет собой конкуренцию идей, идеологических представлений, толкований проблем нематериального свойства, по тем или иным причинам приобретших повышенную ситуативную актуальность на данном конкретном этапе исторического развития.

Важнейшей особенностью этого разлома следует считать то, что отношения конкуренции, о которой идет речь, устанавливаются не внутри того или иного государства, этноса, той или иной нации, а между ними как целостностью (пускай в значительной степени и иллюзорной, декларативной) и внешним фактором.

Конкуренция идей - явление, безусловно, положительное. Если удается достигнуть соответствующего уровня конструктивности, именно она в значительной степени способствует выработке новых взглядов и подходов, продвигая гуманитарное знание к новым глубинам постижения Истины.

В случае украинско-российского гуманитарного разлома ни о каком  конструктивном соперничестве идей речь, к сожалению, не идет. И это создает колоссальные дополнительные препятствия как в развитии двухсторонних отношений между Украиной и Россией, так и в поисках каждой из них адекватных ответов на вызовы и угрозы текущего момента. Без прекращения гуманитарной войны и преодоления ее последствий думать о восстановлении украинско-российского добрососедства и о налаживании полноценного сотрудничества - не на словах, а на деле - нереально.

Ситуация гуманитарного разлома лишает любых, даже самых минимальных, шансов на продвижение вперед в деле формирования новой национальной идентичности и полноценной политической субъектности. Это утверждение касается обеих сторон, но, в первую очередь, относится все же к Украине, для которой упорство в категорическом отказе от "русской" составляющей своей идентичности - как в ходе исторического развития, так и в современных условиях - способно до предела обострить целый ряд серьезнейших угроз.

Отторжение России и всего российско-русского является для Украины тупиковым направлением развития. Кроме всего прочего, оно делает ее еще более уязвимой на международной арене, превращая в легкую добычу далеко не самых авторитетных стран, таких, например, как Румыния и Польша.

Важность гуманитарной составляющей в международных отношениях хорошо известна. Именно на ней, искусно, хотя и несколько цинично, поданной под "соусом" приверженности демократии и общности основополагающих "ценностей", зиждился, например, триумфальный успех дипломатии США на постсоветском и постсоциалистическом пространстве.

Преодоление гуманитарного разлома в украинско-российских отношениях следует считать первоочередной задачей, решение которой не терпит отлагательств.